канал tg.me/b_merchant

Барский купец: «Технолог»
Глава первая
Комбикормовый завод — часть регионообразующего агрокомплекса по разведению свиней. В ярко освещённом софитами упаковочном цеху, по периметру которого лежат огромные кучи готовой кормовой продукции, бригады грузчиков пакуют комбикорм в мешки и закидывают в фургоны — машины с логотипами предприятия на тентах, которые везут корма до самих заводов — туда, где выращивают свиней.
В третьей бригаде грузчиков, бригадира Андрюхой звать, работящий, добродушный мужик, с весёлым нравом, сменил кучу работ до того, как сюда попасть: нигде не платили денег, а тут и платят, и соцпакет ещё даже есть: предприятие вредным считалось из-за пыли после помола, поэтому доплата была и на пенсию раньше выходили.
Андрюху все уважали — умный, с большим юмором, словом как рублём одарит: таких людей душой компании называли. Только вот шутки у него в основном про хуй да про жопу все были. Например, сядет парень молодой на кучу комбикорма, а он и подъебнёт пацана:
— Смотри, Колян, чтоб долгоносик в очко не залез тебе!
Ну и в таком духе у него всё. Какие ведь в русском мужском коллективе шутки могут быть? Про хуй да про жопу.
Трудилось в бригаде десять человек у них. Самый младший — Колёк, студент-заочник, матушка через знакомых подрабатывать устроила.
Ну ещё и Рома-Чудило — толстый такой, как боров, и с башкой не в порядке у него: всегда какие-то фокусы мочит. То на двери лоу-кик отрабатывает, то истории рассказывает, как любит баб в жопу ебать. Причём говорил, ебёт так: обязательно чтоб посрала сперва баба, чтоб остатки говна в кишке остались, чтобы, когда хуй совать туда Рома будет, в жопу этой бабы, по хую говно скользило, и чтоб из жопы обязательно говном немножко пахло. Говорил, ему запах тогда нравился очень, а впрочем, Рома хороший человек был, любил, например, в компьютерные игры играть, в World of Tanks после работы играл и автомобили советского и российского производства ремонтировать умел хорошо.
В общем, типичный коллектив сельских тружеников в одной из российских провинций. Коллектив, в общем-то, слаженный, дружный, да и знали все друг друга хорошо — все с окрестных мест родом.
Работал с ними только вот один человечек, которого, мягко говоря, недолюбливали все, даже начальство, — технолог по прозвищу Пупок. Был он чем-то на сеньора Помидора из мультика про Буратино похож: рожа красная, ростом маленький такой, ножки маленькие — поросёночек такой весь из себя, только щёки у него выделялись, особенно когда он злился на кого-то, и пузико такое круглое, как у кабанчика.
Вечно недовольный ходил и самым умным себя считал — слова не скажи ему. Придирался ко всему, к чему только можно было придраться, да ещё и гадил всем, чем мог. Ну как переносить такого человека?
Погрузят мужики паллеты с кормом в фургон, этот клоун приходит и говорит:
— Обратно разгружайте! Вон как криво мешок поставили. Машина будет везти комбикорм, подпрыгнет на кочке, разорвётся мешок, и рассыплется всё! Разгружайте, ставьте ровнее!
А до паллеты, разумеется, этого ещё добраться нужно.
Однажды заставил рабочих он разрывать мешки и комбикорм высыпать обратно, чтоб трясти через сито и обратно паковать. Говорил, что якобы свиньи от того, что там песок в комбикорме, наедятся песка и умрут, и его потом в тюрьму посадят.
Как оказалось, как в воду этот товарищ свою судьбу видел, когда говорил, что в тюрьму попадёт, но пока что расскажу детали биографии его, да кем он по жизни являлся.




Глава вторая
Пупка ещё со школы запомнили трусливой, обидчивой мразью и ябедой. Такие люди, как он, иногда имеют зачатки интеллекта, но сугубо лишь с прагматичной стороны дела: для того чтобы плести мелкие интриги и войти в доверие нужному человеку, когда это выгодно в сложившейся ситуации.
Тем не менее, при всём его характере и складе ума, он смог окончить агротехнический университет и даже женился на дочери главного агронома, разумеется, для того чтобы войти в семью влиятельного и уважаемого человека с целью сделать себе карьеру в колхозе.
Его соседом был дядя Миша, ветеран войны. Однажды за стаканом дядя Миша рассказал Пупку, что, вернувшись с фронта домой и не обнаружив нигде паспорта, он сделал себе новый, приписав себе несколько годов, чтоб пораньше выйти на пенсию.
Пупок и его тесть сдали дядю Мишу ментам. Ему дали пять лет, и он поехал в Сибирь валить лес, там и скончался вскоре, подвело здоровье старика, а его усадьба, конечно же, была переписана на Пупка.
Такие вот дела проворачивал Пупок.
Но помимо того, ещё странные слухи про него ходили, что он «того». Тогда не знали в деревнях, как называется термин для такого явления: на мужиков заглядывается. Когда провожали в армию сына одних уважаемых в колхозе людей, Пупок, оставшись наедине с этим призывником, молодым человеком, и будучи в состоянии сильного опьянения, начал гладить его по колену и рассказывать, как у него в армии был друг-таджик и как они с этим таджиком ублажали друг друга. Словом, рассказывал всё так, словно в этом нет ничего предосудительного и будто хотел сказать:
— Если захочется тебе, сынок, в армии кого-нибудь, не стесняйся этого совсем, там всё равно ебутся все.
Но слух такой замяли быстро, конечно же, чтобы сор не выносить никуда в селе, да поверить тоже никто не мог: в СССР не было геев.
В 90-х годах, когда началась приватизация, тесть Пупка в агрокомплексе стал начальником цеха комбикормового завода, а Пупок стал старшим технологом. Тесть скончался в начале 2010-х, а Пупок так и остался на своей должности, потому что, при всём к нему отношении, работу свою он знал хорошо, да и замену ему найти нелегко было среди молодёжи.
Иногда бывает такое, что несколько людей попадают в определённое место при некоторых обстоятельствах, как будто бы для них по злому умыслу созданных, и происходит нечто дикое и непоправимое. Так и произошёл далее упомянутый случай в цеху, который предопределил судьбу двух людей.
Сначала вышло так, что кто-то припарковал грузовик на том месте, куда сыпят зерно. На бетонном полу осталась небольшая масляная лужица, и поверх этой лужицы была насыпана очередная партия зерна. Кто-то из рабочих по невнимательности зачерпнул лопатой комбикорм вместе с маслом и насыпал в мешок.
Пупок при погрузке мешков в фургон положил непроизвольно руку на этот самый мешок и почувствовал ладонью что-то скользкое и жирное; мешок тотчас же распороли и выяснили, что комбикорм был перемешан с машинным маслом. Пупок в ярости побежал к начальству и рассказал о случившемся.
Момент, конечно, совершенно рабочий, никто бы и не придал этому значения, если бы не Пупок, но он в ярости, с пеной у рта, целый час просил директора оштрафовать бригадира Андрея и повесить всю вину на него.
Директор поддакивал Пупку по мягкости характера, чтоб тот быстрее отстал, но в конце концов согласился с ним, что нужно кого-то наказать.
Грузчики предложили наказать всех вместе и поделить штраф поровну, но Пупок настаивал, что наказать нужно именно Андрюшку.
— Ну, ладно, разберёмся, — отмахнулся директор.
В обеденный перерыв он вызвал Андрюшку к себе в кабинет и объявил ему, что выписывает штраф в размере пяти тысяч рублей за халатность.
Ребята из бригады, мотористы и водители предложили скинуться всем вместе, чтоб оплатить штраф, а трое людей, которые отсидели сроки в лагерях лет по десять, предложили Андрею физически разобраться с Пупком, потому что тот уже доебал всех.
— Э-э-х, ладно, видно будет.
— Если что, братан Андрюха, мы впишемся: Акула, Кабан, Чича... У нас ещё пацаны есть.
— Ладно, ладно.
Но эти мужики решили проявить инициативу. Сказался жизненный опыт, как нужно действовать в критической ситуации: после смены, когда начинают тушить фонари, они взяли Пупка под руки, оттащили в подсобку, закрыли изнутри на задвижку, приказали снять ему штаны, скрутили ему руки, чтоб не вырвался, и провели ему хуем по ягодицам, и, чтоб мало не показалось Пупку, Акула ему хуем по губам провёл:
— Ещё если будешь мужиков трогать, вообще в очко и в рот будем ебать, понял, петух ёбаный?..




Глава третья


Прошло с того случая полгода — Пупок изменился настолько, что на заводе начали подумывать: а не сошёл ли он с ума, или, может быть, он болен чем-нибудь серьёзным? До такой степени он стал невротичен, притворно добродушен и вместе с тем запуган. После того предприятия в подсобке он совсем перестал придираться к рабочим, но в его посеревших глазах всё равно была очевидна какая-то зловещая тайна. И даже когда он вне работы шёл по поселковым улицам, то часто оглядывался назад, будто кто-то должен преследовать его. А одним утром, в понедельник, во время двухнедельного отпуска, он был замечен в поликлинике у психиатра, а потом в аптеке в больничной, там же — покупал «Фенибут»...


Да и сам Пупок тоже понимал, что люди на него косо немного стали смотреть, так, словно поняли, что произошло нечто неладное с ним, либо как будто вор он, который краденое прячет ото всех. Иногда его мучил совершенно параноидальный страх по поводу того, что ребята из цеха уже давно знают то, что с ним было сделано тем вечером полгода назад, и из-за этого страха он даже пытался уловить слухом подтверждение своим догадкам. Однажды, задумавшись, сквозь пелену тяжёлых мыслей он услышал, как Андрюшка рассказывал анекдот про вора, который «хуй украл и в жопу засунул», и, резко проснувшись из своих рассуждений, направил свой судорожно-тревожный взгляд в сторону компании, где Андрей рассказывал анекдот. Они встретились глазами, и Пупку стало вообще не по себе — он ушёл к себе в кабинет. В тот день он не спал всю ночь у себя дома и размышлял о том, как себя следует вести на работе: «Всё-таки надо сказать что-нибудь или сделать, как раньше, чтоб они видели, что я тот же, прежний, строгий технолог, а то как бы не вышло чего, ещё и слух какой-нибудь пойдёт, узнают все, что со мной тюремщики сделали — сколько позора будет на мне». Даже о смерти подумывал Пупок той бессонной ночью: уехать куда-нибудь подальше, взять с собой верёвку, пойти в лесополосу и покончить со всем...


«Я что-нибудь сделаю сегодня, но не как раньше, лишь только напомню о себе, и всё», — решил Пупок, пока добирался до заводских ворот.


После планёрки он отдал распоряжение электросварщику, чтобы тот наварил на скребки как можно больше металла — «чтобы соскребало лучше комбикорм», и таким образом скребки после внесённой модификации стали весить почти как кувалды, что не могло не огорчить грузчиков, и в частности бригадира Андрюху.


— Пойди поговори с ним, — посоветовали ему ребята, — а то мы уже заебались эти дубины таскать.


— Сейчас поговорю, — ответил им Андрюшка и сразу же вошёл в юмористический азарт, когда направился в подсобку, где сидел Пупок и ел пирожные с чаем. — ОХ, СЕЙЧАС КОГО-ТО В ЖОПУ ЕБАТЬ БУДУТ, ОХ! — бодро выкрикнул Андрей так, чтобы было слышно на весь цех.


— Ох, сейчас кого-то в жопу ебать будут, — уже тише, почти про себя, повторил Андрюшка, заходя в бытовку-подсобку, где сидел Пупок. — Алексеич... — обратился к технологу Андрей и получил удар в горло кухонным ножом с узким лезвием. Удар пришёлся прямо в сонную артерию толстой Андрюхиной шеи, из которой на Пупка хлынула струя горячей бригадирской крови.


Но Пупок уже совершенно не понимал, что он делает. В тот момент он был похож, как говорится, на крысу, загнанную в угол. Доведённый до отчаяния своей мнительностью и бессонными фантазиями о сексуальной расправе, вперемешку с ночными кошмарами, в которых он подвергается групповому изнасилованию, Пупок наносил хаотично и размашисто колотые раны по шее бригадира, не думая о последствиях ни в какой мере.


Бригадир упал на пол и, окровавленный, под крики Пупка вывалился через дверь в цех. Сбежалась вся смена. Пупок, озираясь на всех как дикий зверёк, начал осознавать произошедшее и с ошарашенным взглядом, провалившимся в пустоту, вошёл обратно в бытовку и небрежно положил нож в тарелку с пирожными, испачкав сливочный крем свежей кровью Андрея...


— Вызывайте скорую, полицию! — взял инициативу мастер. — Нет. Я сам сейчас позвоню!...
Инженер по технике безопасности, проработавшая двадцать лет и ничего подобного ранее не видевшая, разве что в криминальных сводках по телевизору, смотрела на убитого, зажав рот ладонью. Грузчики, глядя на труп Андрея, столпились у двери с печальными полными гнева и отчаяния глазами.


Водители и мотористы, среди которых были Акула, Кабан и Чича, что-то активно обсуждали в сторонке...


Приехали машины полиции и скорой. К ним направились свидетели. Пупок сидел одиноко и, раскрасневшись, ждал, когда всё это кончится — до того ему стало позорно за свой поступок, до того ему не хотелось говорить с кем бы то ни было о случившемся. Хотя Андрюшку ему было совсем не жалко, жалко ему было лишь только одного себя: он не знал, что теперь его ждёт дальше.


— Эй, ты, маньяк ёбаный, блядь! — окликнул в открытое окошко бытовки Пупка бывший заключённый, водитель Акула, положив на раму свою кисть с татуировками-перстнями на пальцах. — Сейчас придут менты, и ты поедешь давать показания. За такую хуйню мера пресечения тебе — изолятор, по-любому. И когда ты в хату зайдёшь, то должен будешь сказать, что ты законтаченный... Э, блядь, ты слушаешь, чепушила? Законтаченный — это значит, ты расскажешь братве, как мы тебе хуем по губам и ляжкам водили за то, что ты мужиков драконил, и как на Андрюху деньги повесили из-за тебя, а у него детей четверо... В тебе вообще людское что-нибудь есть? Если ты свою масть пидорскую скроешь, тебя убьют в изоляторе... Я позвоню туда кентам своим, покубаторю, кто ты есть по жизни, и не дай Бог узнаю, что ты не рассказал, какой ты петух и как мы тебя хуем наказывали, вот те крест... — Акула перекрестился. — Тебя там в очко выебут хором! Петух, блядь!...




Барский купец: "Как петух на войне оказался."


Глава первая. 
Я вообще до 17 лет жил в деревне в Краснодарском крае. Потом же за кражу попал на малолетку, где меня и «опустили» — за то, что газы не получалось сдерживать. Детство тяжелое было: мать и отец — пьяницы, дома вообще кушать нечего, только вот кур с утками держали, да и то дохли они, потому что родители кормить их забывали всё время. Я с голоду даже зерно иногда ел, кашу варил из него. Поэтому и с пищеварением теперь плохо. В школу почти не ходил, учился плохо, до сих пор читать трудно. Красть в 9 лет начал, в основном кур или уток. Мать постоянно пьяная была, а отец в поле на тракторе работал за 1500 рублей в месяц, тоже пьяница, поэтому и я пить начал еще в детстве. У меня внутри все потроха погнили после того, что я съел и выпил, лет в 15 уже. Воняло изо рта очень, я ни разу зубы в жизни не чистил до того, как в армию пошел. Украл у местного фермера курицу — он пожаловался участковому, тот и отправил меня на малолетку.


Мне не всё можно кушать, метеоризм начинается, особенно от всяких каш. Из-за этой болезни я ни с кем на малолетке не ладил: еда там была не очень качественная, и поэтому я постоянно с грохотом газы выпускал. Поначалу ребята смеялись, «серуном» называли в шутку, а потом надоело им. Говорят, скунс я. После отбоя я им своими выпусканиями спать мешал, да и запах неприятный шел по всей камере. В конце концов, это всех замучило, и пацаны решили мне «заткнуть зад». Так я и поймал масть.


Так что, своим метеоризмом я всю камеру травил, за это меня и наказали. Я им говорил: ребята, всё равно не поможет, а они всё: «хуй русский всё вылечит». И давай на меня, всем оркестром. Каждый день по три раза минимум лечили, как таблетками. А потом уже и с графика сбились, когда хотят, тогда и выписывают лекарство свое. Анус так развальцевали, что я ходил, как выхлопная труба тракторная, бздел столько, что конденсат стал вокруг дырочки скапливаться, густой такой. Пацаны с барака, когда увидели, удивились, как будто икона замироточила. Привели смотрящего, а он и говорит: «Вот это пидорас, у него даже смазка своя в жопе выделяется!» И давай меня драть, как никогда в жизни, словно я любимая женщина его, первая и последняя. Так я и стал в тюрьме девкой номер один, у которой «пизда в жопе выросла». Мне даже платье сшить хотели и трусы-стринги. Хорошо, что я по УДО потом вышел. Хоть там и обижали с самого первого дня, но я впервые сладости попробовал — шоколадные конфеты, после того как «вафлю» одному парню сделал. Меня там каждый, конечно, это самое, но я через полгода на десять килограммов поправился, на баланде и на том, что заработал. Вот такие семьи неблагополучные бывают, что только в тюрьме откормили меня более-менее. Отцу зарплату в те годы через раз платили, а если платили, то он пропивал с мамкой. Я, наверное, в лагере богаче, чем они, жил.


Вышел через четыре года. Тоже в колхоз пошел к отцу, потом в Краснодар переехал, грузчиком работал. Пошла мода на наркотики, ребята предложили, я и согласился. Ханку кололи. И опять я попал, уже по 228-й, на два года. И опять та же песня: масть ведь на всю жизнь остается у зэка. Жить надо как-то, я и обслуживал весь наш отряд. Потом опять так же: поработал, попался — и на зону к «петухам». У меня даже «профессиональная деформация» — небольшой пролапс прямой кишки, а также многочисленные трещины вокруг ануса. У меня очень мягкий и добрый характер, поэтому иногда меня человек по тридцать на день... Я не умею сопротивляться, да и кому я был нужен в этой жизни, чтоб заступились? Родители умерли.
Поэтому, когда я ехал на СВО, я просто плакал, когда узнал, сколько там платить будут. Я себе зубы вставил новые, которые мне еще в лагере выбили, чтоб член в рот совать. Выучился на права, купил подержанное авто. Оделся хорошо. Встречаюсь с девушкой, правда, член плохо стоит. У меня вообще девушки до 40 лет не было, потому что я сам... то есть меня, вы поняли. Но всё хорошо будет. Я очень благодарен Владимиру Владимировичу за то, что он дает второй шанс таким, как я, людям. Когда закончится война, я куплю дом в деревне и буду сам держать кур. Но сейчас все мои мысли — это захват Киева. Я готов жизнь положить на алтарь победы. Еще в лагере батюшка нас учил, что надо любить Родину и прощать братьев. Я не держал зла на тех, кто меня насиловал, они ведь тоже люди. Я за них даже свечки ставил, чтобы Бог дал им милосердия, чтоб не обижали меня на зоне. Бог есть, я считаю, и Он за Россию. Россия — очень великая и духовная страна, которая всегда боролась со злом в этом мире; Россия победила фашизм и не давала Америке распространить сатанизм на этой планете. Я считаю, что всё зло в мире — из-за Запада, потому что это очень плохие люди. Бог наказывает весь мир из-за них, потому что у них разрешен гомосексуализм и там меняют пол. Россия должна навести порядок.




Глава вторая.


...Да, платят, конечно, нормально тут — 350–400 тысяч; никогда не думал, что когда-нибудь такие деньги в руках подержу. (Кидает окурок вниз, топчет его ногой). Но вы ж сами знаете: как они появятся, ты их по-любому тратить начнешь. Вот и я: то да сё взял, когда в отпуске был. Айфон себе купил, ноутбук нормальный — в игры играть... С сестрой стал общаться двоюродной, детям её подарков купил. На себя остается, конечно, нормально так, но в зоне боевых действий дорого всё стоит, блядь. Хотя чего я жалуюсь — всяко лучше в окопе, чем в петушатнике сидеть; человеком себя чувствую, никто не заставляет ебаться. (Закуривает другую сигарету).


Ебали нас конкретно на зоне, в нашей ИК. В нашем бараке 140 человек было, и 20 петухов из них, две хаты чисто петушиных было. Выебать могли любого вообще из нас, потому что колония беспредельная была, да ещё и наркотиков дохуя через забор кидали сюда. Когда мужики обколются, обнюхаются, у них вообще чердак срывало начисто, начинали оргии с нами устраивать. Смотрящий за бараком, Армен, 50 лет с лишним, был наркоман, кололся героином; на воле был бизнесмен криминальный, бывший спортсмен, авторитет из 90-х, короче такой — все пальцы в перстнях. Да ещё и с башкой что-то было у него, инвалидность по психиатрии имел, в дурках лежал нередко... Сам-то он мужик неплохой, юморной, даже петухи его любили за юмор, хоть и ебашил нас постоянно ногами, как овец каких-то, либо пердеж нюхать заставлял — короче, какая-то жестокость в нём была с перепадами настроения. Когда он был злой, на кумарах, или выпьет если — вызывал двух петухов к себе: одного ебал в жопу раком, пока другой петух держал рядом голову и открытый рот. Поебёт одного в очко, высунет хуй и другому в рот — на! Потом обратно в жопу, а хуй, кстати, у него огромный был, жопа потом болела очень, что мазью мазали даже. Ну и так пока не кончит, короче; перед этим ещё ногами пиздил, и потом тоже ногами выгонял под жопу. Ещё и в рот прямо мог пукнуть, а пердел он знатно, я так не умею даже. А если он добрый был, под героином или под колесами, то тоже вызывал двух петухов к себе — один сосал хуй, а другой яйца ему вылизывал. Помню, как-то с Саней вызвал нас вечером, часов в 10... Ну, мы сразу поняли, что ширнулся он. Снимает такой штаны и говорит: «Давайте». Садится на шконку, мы становимся с Саней на коленки и начинаем ему хуй сосать и яйца лизать: я сосал, а Саня яйца чмокал ему. Обслуживали долго его, из-за кайфа долго кончить не мог, зато потом он поднялся и выдрочил нам хуй в рот, разрядил яйца свои. Полрта накончал (водит в воздухе рукой вокруг своего рта, показывая очертания дугой). И Саньку тоже так же. Потом достает пачку сигарет и закуривает, садится, и нам по сигаретке! Курим такие жадно с Саньком, и конча во рту — нельзя пролить, хоть и стекает по подбородку (опять водит рукой в воздухе рядом с подбородком, как бы показывая, как по нему текла сперма), да и уйти боимся от него, чтоб потом покурить отдельно. Фильтр липкий становится от кончи. Докуриваем, идем на парашу выплюнуть кончу, потом на полу тряпкой вытираем то, что попало туда, кончу Армена. Армен дает нам на двоих пачку сигарет оставшихся и делает знак, чтоб мы уходили. Вот так вот. Странно, почему-то я это вспоминаю, и мне приятно, эмоции положительные такие прям, хоть я и ни за что б снова не стал рабочим петухом и в тюрьму никогда б не сел опять. Как будто приятно было, что такой бесчеловечный и свирепый мужик мог иногда в своем сердце даже к таким, как мы, снизойти, угостив пачкой своих сигарет. Вот так как-то. А теперь я про Санька расскажу, это мой лучший друг был на лагере, тоже из наших, из отверженных...
Санёк тоже, как я, из семьи неблагополучной, из какого-то рабочего поселка в Ростовской области, но помладше чуть, его в колонии пидором сделали, сейчас расскажу, как это было. (Достает еще сигарету, закуривает, начинает оживленно рассказывать, активно жестикулируя, немного сбивчиво и сумбурно). На воле по жизни он строительством занимался, ну типа мастер на все руки, знаешь... руки золотые у него, штукатурить может, арматуру вязать, класть кирпич — да вообще всё делать... У него батя с матушкой, как мои, пили, все по хатам съемным шатались, когда родители ихние выгнали. А батя у него тоже строитель был, как он, любую работу знал, мог хоть дом построить, да только пропивал всё каждый день, что зарабатывал. В отличие от меня, Санёк даже в школу ходил до 9-го класса, не всегда, но иногда появлялся там. Его там били постоянно за то, что бедный он был, плохо одетый, обзывали, портфель из окна выбрасывали: «Приду, — говорит, — начинают заёбывать меня сразу. То циркулем в жопу мне уколят, то прокачивать на столе начнут, как мне там учиться было? Мажор один у нас был в школе, на два года младше меня и мелкий такой, в очках, сука, украл на перемене портфель мой и в параше обоссал. Ебать, как меня раздраконило, ебу того мир, я не знаю, что уж нашло на меня: взял я этого пацыка и со второго этажа в сугроб через окно — зима тогда лютая была, мягко он приземлился... Вылазит весь в снегу такой, говорит, пизда мне. Мне похуй. Беру сумку, иду домой. Вечером его пахан к нам на мерсе приезжает и кирпичом в окно — хуяк. Мой батя выходит на улицу бухой и спрашивает: "Какого хуя?" Тот ему в ёбыч — на! Батя бухой в забор улетел, и говорит ему ещё: "Где пидорасёныш твой?" А меня тогда дома не было. Короче, батя от него конкретно в ебало с матерью получили, хотел даже на деньги нас поставить, только брать с нас нечего. А потом ещё и я пизды получил от мента нашего, лещей надавал мне и на учет поставил. Как тут учиться, ебать? Ещё и запах от меня был, одежда воняла очень, перегаром и селедкой тухлой... потому что не стирали никогда её, да у меня и куртки зимой не было даже. Если ходил в школу, надевал кофту с капюшоном и под неё свитеров всяких, так и заходил в класс. Я в 8-м и 9-м классе уже и не ходил почти в школу, потому что дети очень злые стали, заебали мой портфель окончательно: один черт петарду в него вообще кинул, дно вырвало на хуй, учебникам пизда тоже, что лежали, пахан потом зашивал мне его. Так я и стал "шабаем", стал с батькой по работам ходить, так и научился всему, что знаю». Так и научился всему наш Санёк. Тоже, как я, и кур воровал, вообще, чтоб покушать было... (Немного примолкает, тушит сигарету. Через некоторое время опять продолжает рассказ, начинает рассказывать про своё детство).




Глава третья. 




Ну я сам такой же, блядь. Я вообще только в начальную школу ходил, читать-писать умею — и всё... Батя мой тоже такой же с мамкою: папка тракторист был в этом самом кооперативе, а мать коров доила. Что спиздили, на то и прожили в общем. (Достает бутылку водки 250 мл, кусок хлеба, колбасу, огурцы, помидоры, нож, начинает принимать пищу). Батя однажды мой в гараже с трактора медные провода с кумом спиздили, поехали в город, на скупку сдали, это вообще, по-моему, 96-й год был... Мне лет 6 было, наверное. Купили они с кумом харчей: капуста, картошка, колбаса, мясо, масло — всё, что надо, короче, конфет мне взял шоколадных, 5 бутылок водки. Вот тогда гулянка была у нас, как сейчас помню. Разговлялись они с кумом, магнитофон слушали, истории травили, как в армии служили: батя мой до старшины дослужился, рассказывал куму, как заставлял духов ему берцы языком облизывать, чтоб чистые были, а кто не хотел — тот пизды получал и парашу шел мыть. Вот так как-то. А потом через месяц узнали, что батек провода взял в гараже. Тогда похуй на это всем было, потому что все крали на работе, чтоб выжить как-то. Ну приходит такой кум к бате, сидят пьют, батя молчит... А потом, когда напились они в говно, говорит: «Это ты, сука, сдал меня завгару? Я... не знал, что ты... пидорас такой, блядь». Кум сразу ж на угрозы переходит: «Ты, — говорит, — за базаром следи, ты... ебал меня, чтоб пидором называть? ТЫ ЕБАЛ МЕНЯ, ЧТОБ ПИДОРОМ НАЗЫВАТЬ? ТЫ ЕБАЛ МЕНЯ?!» И драться начали они пьяные, машут кулаками, попасть в ебало не могут. Ну и батек замахивается такой (показывает, как батя замахнулся), теряет стойку и на стол бородой — еблысь! Упал, отключился. Кум говорит: «Ну щас мы узнаем, кто из нас пидор, а кто сидор!», и с бати штаны с трусами стягивает, сам тоже штаны с трусами спускает до колен и начинает ездить на нем, как будто... Я маленький тогда не понял, что он его ебет: хуем наказывает за базар его. Поебал он его минут десять и заснул на нем сверху с жопой голой: проспал он так часа три, встал потом с него, водку допил и домой пошел. Его, кума, кстати, через неделю потом трактором, пьяного, насмерть задавили, сам под него полез... (Пауза). Да, ведь это мы еще нормально жили, батек еще не спился совсем с мамкой, и пожрать было дома что... А было даже потом такое, что только суп молочный ели с гречкой. Когда я уже в школу пошел, да батек лом крал, ходил по деревне: пойдет тарелку алюминиевую украдет, пропьет, и опять красть пойдет. Раз даже батарею отопительную украл у людей и прям в автобусе её в райцентр на скупку отвез, а обратно с водкой. (Делает глоток водки). Пропил, спать лег, потом завтра проснулся утром, опять пошел тягаться. Мамка тоже шабашить за еду пошла, огород полоть. Я в школу нашу пошел, в 4-й класс, иду домой после уроков и только думаю: «Сейчас приду, хоть супа тарелку доем, йисть хочу, не могу, а кроме этой тарелки и есть нечего, на полу стояла она, возле дивана батина». Прихожу, а там мент наш стоит, майор: «Где взрослые?». А я и не знаю, где они, идем с ним в дом. «Фу, блядь, воняет... Где отец твой, сука?!». А я молчу, правда не знаю, о супе думаю, йисть хочу. Мент походил по хате, дома никого ж, а я всё думаю: «Хоть бы пойисть быстрее, живот болит уже». А мент уже возле дивана батина стоит и злой такой, я испугался, думал, сейчас меня самого посадит, гад! А он ширинку расстегнул, взял да и в тарелку в ту с супом нассал, падла, прям в суп тот, что остался. Потом выдохнул так по-сердитому и бухтит себе под нос: «Скоты ебаные, посадить бы на хуй лет на двадцать их», и ко мне подошел, да так дал подзатыльника, что я упал аж. «Блядюжонок хуев!» — орет на меня. Я чувствую, что заплачу сейчас, а он развернулся и пошел дальше батю искать по деревне: всё из-за батареи той было, у людей украл её, а они друзья тому менту были, агроном наш старший это… или как они назывались тогда, их двое друзей было: Журавлев — агроном, и мент — Медведев. Журавль и Медведь мы их все звали. Ну, батька, конечно, отсидел потом год за батарею, вернулся, еще больше пить начал... Э-э-х. (Допивает водку).


Санька за кражи посадили — металл воровал. Взяли с поличным его прямо на трассе, когда он кабель домой нес. Дома у него еще нашли в рюкзаке, который он на скупку тащить собирался. Говорит, в поселке его это обычное дело — металл красть, воруют всё, даже на кладбищах калитки снимают с оградок, но его кто-то сдал, он думает. Заехал на лагерь «мужиком» он, поставил себя как следует, держался спокойно, уважение даже малость получил за то, что работу всякую знал: шабашил в лагере, даже в бараке по мелочи. Отсидел он так два месяца «мужиком», а потом, на хуй, заезжает к нам валет один, его знакомый еще с детства, наркоман по кличке Ёлка, поймали с солью его, когда прикоп откапывал. Такая мразь, фу, блядь. (Плюет). Воняет от него, как из бака мусорного, да еще трепло и клоун. Объелся габапентина он как-то раз и давай молоть, да так, что и сам уже не понимает, что несет, и мимоходом такой ляпает, что Саня в 15 лет у пацана-старшака на речке в рот брал. Вот на этом и осекли его. Интересуются у него: «А не пиздишь ли ты?». Пока вызывали Саню, тот уже и имя с фамилией того пацана сказал. Когда поставили в курс дела Саню, тот сразу заднюю: «Ты че, охуел?» — говорит. А Ёлку так понесло, что он даже все подробности происшествия вспомнил и всех, кто присутствовал там. Саню — в полтинники до выяснения правды. Повел расследование блаткомитет: узнали всё они, даже того пацана нашли, которому Саня сосал, якобы. Оказалось, что не якобы. Дали Сане выбор, как его наказывать за то, что скрыл такое: либо ебут его толпою, либо пиздят до полусмерти. Саня выбрал второе, конечно, желая честь хоть чуть-чуть сохранить. Пиздили его, конечно, жестко, ребра даже сломали, а потом опустили его, как положено, хуем. Так и заехал к нам вот Сашка в петушатник. (Закуривает сигарету). Сказал, что рабочим гребнем не станет никогда, но Армен за то, что такой косяк по жизни два месяца скрывал Сашка, приказал всем ебать его, кому не лень, а это значило лишь одно: теперь Саня в нашу бригаду войдет. Не по себе ему было, конечно, новую профессию осваивать, но скоро и с этим свыкся, чего ведь жизнь нам не уготовит. Тошнило его даже поначалу, после того как минет делал, но в жопу ему не больно было вообще, даже блатные бывалые удивлялись, как ему хуй в очко легко входит, что аж и слава о его жопе пошла по бараку... Заработает он так, бывало, я заработаю, Петрович тоже... компания наша, в общем, сядем за стол, выложим всё, сидим, базарим, приятно так было нам собираться, душа отдыхала в кругу друзей. Вскоре мы вообще с Сашкой не разлей вода стали, болтали без конца с ним обо всем... (Бросает окурок). Любимая музыка у Сани была — «Сектор Газа», «Ебанько» и «Красная Плесень», а самое любимое кино — «Пираты Карибского моря» и «Сваты». Увлекался мотоциклами, дома у него был «Иж Юпитер 5» с люлькой. Женат был, жена у него Вика, продавщицей работала в ларьке. Сашка хвастался, как он в очко её ебать любил на воле: «В жопу ебать приятнее, чем в пизду». Про Вторую мировую любил рассказывать всякое, что он по телевизору видел: например, что у Гитлера была капсула специальная, на которой он во времени мог путешествовать, и как Сталин план разработал, чтобы капсулу эту вместе с Гитлером взорвать. Немцев изображал иногда даже, чтоб посмешить нас: «Шпрехен зи дойч? Гитлер капут! Хэндэ хох!». (Начинает широко улыбаться, вспоминая всё это). Да были моменты, конечно, что там... Сашка же тоже с нами поехал тогда, но сейчас он в Питере с ранением лежит серьезным. А Ёлка всё-таки получил свое: украл у обиженного консервы с голодухи и заехал сам в петушатник. Добровольно даже в вафлеры пошел, чтоб было пожрать и покурить ему что...


Да-а-а, Сашка, когда узнал, что Ёлку проткнули, расстроился очень. Говорит такой: «Эх, бля, почему без меня это было? Почему не я?! Я бы сам его выебал, суку». Созваниваемся с ним, скучно без него. Он всегда нам в хате настроение поднимал своими шутками да анекдотами. Тип, конечно, он своеобразный, и шутки ж такие же... Вот, например, анекдот его: сидит такой мужик, срет в сортире, начинает жопу вытирать, и тут жена ему в дверь стучится... э-э-э (пытается продолжение вспомнить). Бля, забыл. Ну, про говно, короче, там. Он часто любил про говно шутить, короче, на сленге своем был, или как это называется правильно. Отца он «пэхалом» своего называл, а деда — «деделем». И всегда у него какие-то словечки непонятные, как у рэпера какого-то. Ему очень повезло, кстати. Сейчас расскажу, как его ранило: сидят они с типами в лесополосе такие, на бревнах, на укрепления залезли сверху на крышу, чтоб интернет лучше ловило. Поймали такие сеть, заходят в ТикТок, смотрят видео, начинают ржать... И тут — хуяк, прилет. Троих типов на куски разорвало, а Саню только ранило слегка: кусок жопы оторвало, мошонку, яйцо, и почку ему вырезали потом... Ну и живот покоцало чуть... Вот так вот. Я иногда думаю, может, Саня гений какой-то? Интересный пацан.
А самый мой праздник всегда это Пасха был — и на воле, и в лагере, и даже в армии сейчас», — произносит фразу, тыкая дымящейся сигаретой в воздух. — «Ну-у-у, просто знаешь, люди в этот день всегда как будто добрее становятся. Вот даже за все 12 лет, которые я отсидел, меня только два раза на Пасху ебали. Один раз на малолетке ебали меня, когда был там ещё, но детям простительно такое — они ж дети, на то ведь. А в колонии только один раз ебали, ну-у-у, тогда я с Арменом сидел. Но ебал не Армен меня, а мужиков двое — Ваня и Коля. Они на Пасху солью укололись и меня к себе вызвали — ебали меня в жопу и в рот вдвоём сразу». (Задумывается.)


«Наверное, ебали вдвоём, потому что вместе всегда согрешить проще, чтобы грех не таким тяжким казался, когда видишь, что ты не один так делаешь. Но, кстати, в хате у них — у них там иконы стояли: Богородица, Иисус Христос, Николай Угодник — и когда они ебали меня, то иконы полотенцем накрывали. Всё-таки, видишь как: в каждом человеческом сердце капля добра есть. А Армен вообще на Пасху другим человеком становился, как будто не таким злым и жестоким: он вообще всем петухам на Пасху продукты, чай и сигареты ставил даром, прям пакеты такие большие. Ему мама с воли передачки делала обильные очень, поэтому еды у него навалом было, какой угодно вообще. Он ещё шутил: "Я, — говорит, — столько ем всего, что слабительное принимать приходится, а потом, после слабительного, пёрнуть страшно!"» (Улыбается.)


«У него вообще к Пасхе всегда трепетное отношение было, он всю неделю перед Пасхой не пил, не кололся и не ебал никого вообще. Но перед такой неделей, чтобы не ебать нас потом семь дней целых, он нам так жопы разъёбывал, что очко потом бумагой туалетной затыкать приходилось, чтоб не обосраться. Петровичу хуём своим» — показывает размер члена Армена промежутком между двумя указательными пальцами, примерно в тридцать сантиметров — «однажды так сраку раздолбил перед Пасхой. Был такой мужичок у нас, в очках, роста небольшого, сел за то, что пьяный на кирпичном заводе сварщика мешалкой для песка порезал, когда забыл, что там тот вал обваривает: нажал на кнопку пьяный, а потом удивился, когда увидел, что сварщик по кускам на конвейере едет... Так что Петрович даже в санчасть обращаться пошёл, чтоб ему там жопу как-нибудь сузили обратно до размера прежнего. Когда медсестра у него поинтересовалась: "Где это ты так надорвался?", он ответил ей: "Да я это, нагат, отжимался. Зарядку я делать начал вот для здоровья и слишком большую нагрузку на организм дал". (Начинает хохотать.)...
... Ну, Санёк... Он такой, сука, весёлый пацан был, и изобретательность его никуда не исчезла и юмор его чёрный, даже на лагере. Даже после того как его Армен хуем своим тридцать сантиметров прямо в очко отъебал за то, что он масть свою два месяца в хате скрывал. Армен же как ширнётся, часто до себя пидоров вызывал, потому что под герычем кончить долго не мог, а когда он не кончал долго, ему в кайф потом яйца разрядить было, что аж по мошонке мурашки бежали у него. Вызывает он Саньку через шныря, шнырь говорит: «Иди. Облагораживай человека.» Унизить хотел Саня шнырь, шелупонь, ведь сам знает, что по льду тонкому ходит, могут и самого отъебать в жопу если под руку горячую попадётся. Заходит Саня в хату к Армену — тот на шконаре лежит, штаны с трусами полностью снял, хуй с яйцами вывалил, глаза закрыл под кайфом, предвкушает уже минет от Санька, как тот щетиной ему между ног тереть будет... Санёк подумал с секунду, почесал свою жопу обтянутую в трико, взял с подоконника флакон спирта с запахом лаванды и наконечником-распылителем, и воспользовавшись тем, что Армен закрыл глаза, утонув в героиновых грёзах, скрутил распылитель с флакона и обильно полил жгучим денатуратом его вспотевшие яйца и головку члена. Армена как будто из комы выдернули — настолько сильным был ожог. «Получай, черножопый», — думал про себя Санёк. Армен, разумеется, через несколько секунд понял, кто виновник его химической травмы в области паха, а Саня уже успел в параше закрыться у себя в петушатнике. «Выходи, чепушила ебучая, или я кончу тебя!» — орёт Армен, а сам уже ржёт стоит, без штанов, понимая комичность ситуации. Да так уже ржёт, что согнулся. «Выходи, не трону. Это ты зачем так меня? Брезгуешь что ли?» «Да нет, ебу того мир, тут один человек, Косой, сказал, чтоб я твоё место переднее шёл облагораживать. Вот я решил лавандой брызнуть, когда без штанов тебя увидел, думал, что тебе парфюмерию там сделать нужно. Блядь, мы с батей однажды, как раз когда от ментов на "Урале" съёбывали, нахуй, с мешком, с мешком кукурузы в коляске, ебать, тоже, бля, такая же хуйня была. Мусора, ебать, нахуй, в поле, бля, въехали на "десятке" прямо в подсолнухи. Батя орёт им, нахуй: "Ну чё, выкусили, пидорасы?" А я, бля, еду уже, нахуй, и смотрю — НЛО летит к нам навстречу. "Здорова, мужики!" — орёт НЛО. А батя подумал, это менты на тарелке летающей, и короче...» «Блядь, заткнись ты со своим батей, нахуй!» — обрывает его Армен и ещё больше прежнего ржёт — под герычем потому что! «Артист ты! Ладно, на тебе пачку сигарет — за находчивость», — сказал Сане Армен, отдав ему пачку «Парламента».


Барский купец: "Моль".


Глава первая


— Расскажи, как ты сюда попал, на СВО.
— Ну-у-у, слушай, я застенчивый очень, не знаю даже, с чего начать, блин.
— Да начинай хоть с чего.
— Ну-у-у, ладно. (Почёсывает переносицу). Ну, короче, я вообще такой... Я раньше в институте учился, на мехмате, на платном отделении. Когда я школу заканчивал, а это 2022 год был, как раз война началась... я экзамены сдал очень плохо. Ну, не готовился, потому что у нас своя компания была, мы гуляли, я в компьютер играл много... Ну, знаешь, я такой вообще, ещё и на Ютубе блогеров всяких смотрел, учиться лень было, я домашние задания с интернета списывал.
— Короче, лентяй ты был тогда, да?
— Гы-гы-гы, ну да. (Смеётся). Отец сказал, чтобы я по-любому учился, иначе в армию заберут, нахер. Пришлось ему с матушкой кредит брать, чтоб за учёбу мне заплатить. Батя мой сам тоже системным администратором работает, а мама в школе русский с литературой преподаёт. Короче, интеллигенты они, всё из себя. Ну, я поступил в государственный институт, прошёл еле-еле на одно направление на коммерцию и в город переехал, в общаге жить. А в общаге я там уже познакомился со всеми: у нас тоже компания возникла. Тусили понемногу, на вписки ходили, девушка у меня появилась. И когда, знаешь, я уже на втором курсе был, на вписке друг Игорь предложил мефедрона понюхать. Ну, я уже курил один раз, короче... я и согласился. И мы все нанюхались, и всю ночь кайфовали вшестером... А потом мне моя девушка предложила сексом заняться, она сказала, что другие ощущения будут, можно что-нибудь новое в постели попробовать. И так потом снова и снова в компании нюхали, а потом я уже сам начал в Телеграме покупать, бля, для себя в основном.


На учёбу уже и подзабил даже: я первый курс еле с тройками закончил, а на втором вообще всё непонятно стало, высшая математика эта. Поэтому я нюхал и общался с девушкой своей, иногда вместе тоже нюхали, у неё, кстати, волосы такие розовые были и пирсинг, она мне нравилась очень. Ну-у-у-а-а, дальше я на закладке попался: когда магнитик из трубы водосточной снимал, ко мне трое в штатском подошли, показали удостоверения и сказали, чтоб я в машину шёл. Мы сели в «Рено Дастер», я спереди сел, один тип за руль, двое назад, и мы молчали где-то полминуты, пока тип слева от меня в Айфоне что-то искал. Потом он говорит: «Смотри». И показывает, как я на этом районе закладки поднимал неоднократно. Я молчу, у меня словно язык парализовало, я хотел, чтобы это всё во сне было... Я отключился как будто вообще. И потом он опять... то есть, знаешь, разбудил меня своим голосом: «Где остальное спрятал?» Я не понял вопроса и сказал ему: «Что-о-?» — заикаясь так немного. «Сколько граммов сегодня разносишь?» И тут я понял, что он хочет сказать: считает меня закладчиком. Я начал заикаясь объяснять, что я только для себя беру. И тут тип сзади, опер, говорит: «Да давай его в участок отвезём». У меня чуть ноги от страха не отвалились, я хотел, чтобы это всё закончилось побыстрее, и опять такой, заикаясь, им говорю: «П-п-п-арни, м-м-может, договоримся?» И тот, который за рулём, говорит: «Не парни, а сотрудники полиции. Ну давай, в течение двух часов два миллиона. Ищи где хочешь. Можешь даже не прятаться, мы знаем, где ты живёшь». А время было 12 часов ночи. Ну, я звоню отцу, объясняю ему (закрывает рукой глаза от стыда, когда вспоминает), а он на меня как заорёт: «ДА ТЫ ЧЁ, ОХУЕЛ, БЛЯ?!!!!» — и начал мне мораль минут двадцать читать по телефону: квартира в ипотеке, машины в кредитах, заплатили за три семестра... а я употребляю наркотики, такой гад, даже пидорасом меня батя назвал. И мать тоже потом ругалась: мол, как я мог так вообще поступить... А у меня сердце выпрыгивает из глотки от страха, хочу, чтоб кончилось всё быстрее. В общем, сказали, что два миллиона нет и вряд ли найдётся даже за месяц. Это был конец.
 ...Потом мы сели в машину и поехали в участок. Я сел за стол и начал писать показания. Ну, если коротко, то суд мне 9 лет строгого дал, за сбыт якобы, из-за фото тех, где я кладу якобы, а не поднимаю. В СИЗО ко мне нормально вообще относились, там много такой молодёжи было, никто не лез ко мне вообще... Девушка бросила меня сразу, как только узнала, что я попался, и друзья все исчезли... Мать плакала много на суде, а отец молчал, горем убитый. Ну-у-у, э-э-э, попадаю я в колонию уже в ИК-... Там тоже поначалу хорошо относились, но я так в себя ушёл вообще тогда от стыда и одиночества, что не общался ни с кем. В камере, то есть в хате, нас шестеро было: Серёга по прозвищу «Дед», старый такой уже, лет пятьдесят ему, сел за то, что жену топором убил за измену вместе с любовником, но он вообще полжизни в тюрьме просидел, судя по наколкам, за всё вообще... Мишка «Бетон» — лет тридцать пять, за разбой сел, Олег «Акула», Сергеич и Руслан, лет сорок, тоже за наркотики, он нерусский был, азербайджанец или цыган, такой толстый немного и смуглый, тоже всю жизнь в тюрьме просидел; текущий срок он уже отбыл на тот момент, девять лет из двенадцати. Старшим в хате был Дед. Меня, как самого младшего, вообще никто не обижал, даже наоборот, поддерживали, чтоб духом не упал, только Руслан себя как-то странно вёл, типа, любезничал чересчур и в лучшие друзья навязывался, угощал всё время меня. Я думал тогда, он и правда хочет моим другом стать... Но я заметил: когда мы ходили купаться, он всё время как бы невзначай в мою сторону смотрел на голого, особенно когда мой зад ему было видно. И всегда, когда все мы выходили из душа, говорил: «С лёгким парком тебя, Вить!». И вот как-то раз мы пошли купаться, и я не удержался и тоже решил на Руслана посмотреть, мне стало интересно, какой у него член длиной. А потом я его член с другими членами у всех в душе взглядом сравнивал, искал, у кого длиннее, чем у него... А он так и пялился на мой зад.


Глава вторая


На следующий день завхоз отправил нас с Русланом в хозблок, чтобы мы матрасы оттуда новые принесли. И по дороге Руслан начал приставать ко мне: «Вить, а у тебя девушка была? А как её звали? Красивая была?» Ну, я ему рассказал всё, да, говорю, была, и про то, что нюхали с ней вместе, рассказал. «А ты ебал её уже?» — спрашивает. «Да, ебал», — говорю. «И под мефедроном с ней ебались, вместе порнуху смотрели, позы всякие пробовали новые». Руслан внезапно оживился и такой интересуется: «А ты видел в порнухе, как кунилингус делают? Я тоже много порнухи смотрел». И я ему говорю, да чтоб мне, суке, провалиться: «Да я и сам пробовал делать ей под кайфом, мне даже понравилось». У Руслана такие глаза аж загорелись: «Ого! А давай ты нам расскажешь всем мужикам в бараке, как тебе понравилось?» «Ладно, расскажу», — отвечаю. Я даже и не подозревал, к чему он клонит. Просто у нас, у молодёжи, у зуммеров считается, у людей нашего возраста, что секс — это личное дело, так же как и внешность, да и порно тоже все смотрят, чтобы повторить потом. Я даже поверил тогда в искренность слов Руслана, что им, взрослым мужчинам, намного старше меня, которые кроме решётки ничего не видели, и правда любопытно, как живёт наше поколение. Руслан сказал мне, что, мол, он сперва позовёт мужиков, а я расскажу им всё, что я с девушкой делал. Когда мы пришли в барак, он отошёл на пару минут, пришёл с Суренчиком, который был смотрящим за нашей жилой зоной, и Суренчик задал мне вопрос, знаю ли я, что такое «петух». «Э-э-э», — отвечаю, — «Ну, это кто воровской кодекс нарушил, да?» — «Петух теперь у нас ты, малой, потому что ты бабе пизду лизал. Ты замастился на воле. Собирай монатки и иди в петушатник, тебе покажут, где это. А там ещё и пояснит тебе всё твоя братва новая, твои занятия теперь в лагере». Так и началась моя новая жизнь.


В петушатнике было семеро человек, это была обычная камера, такая же, как и другие, но только с теми, кто там жил, не общались другие никто. Четверо петухов были, как говорят, зэки, э-э-э, ну, ты понял... которые в половые акты вступали, остальных троих не трахал никто. Главным в хате был Юра по прозвищу «Племяш». С двумя из четверых, которых трахали, я видел, ещё до того, как меня опустили, как Дед и Руслан в подсобку ходят. Это, типа, помещение такое, полупустое, есть со шпингалетом внутри... Мне говорили тогда, чтоб я не ходил в это место никогда без стука в дверь. Юра рассказал, что это специальная комната в бараке, куда зэки ходят свои потребности удовлетворять. Сам он рабочим гребнем не был, но с меня смеялся не раз: «Как ты умудрился сам себя так опустить? Да такое ж не рассказывает никто!» И он был прав, потому что я ничего не знал о лагерной жизни; на воле мы с друзьями часто называли друг друга петухами, а теперь я им стал действительно. Я стал вместе с Юрой и Антохой мыть барак и туалет, короче, как говорят, упал на тряпку. Нас иногда били, не сильно, ради развлечения и не больно вообще, обзывали, было терпимо, но неприятно, и становилось тревожно: неужели я так девять лет буду жить? Как-то раз Руслан подошёл ко мне, дал сигарету и предложил взамен свою помощь и защиту в обмен на кое-что. Я согласился из-за сильной усталости и одиночества, и он отвёл меня в ту самую секретную комнату. «Сделаешь мне приятно, и я скажу мужикам, чтоб они не обижали тебя. Я тебе ещё дам сигарет своих (а он курил хорошие сигареты), фруктов, еды, а ты мне подрочишь, хорошо?» Я сказал: «Ладно, давай». Он сел на стул, снял трико, достал член, и я начал ему дрочить. Через полминуты он кончил мне прямо на одежду, но я промолчал, потому что был обессилен и хотел спать. «Вон там бумага, вытрись», — он показал пальцем на рулон туалетной бумаги и ведро. С того момента я стал ему каждый день оказывать разные секс-услуги по нарастающей, и в конце концов, я стал заниматься с ним аналом. Поначалу было больно, но он был аккуратен, и после жопы никогда не давал мне в рот, как это делали другие рабочим петухам.
 И вот, через некоторое время, мы с ним опять сходимся в укромном уголке, и он предлагает мне понюхать вместе с ним мефедрона: я знал, что в тюрьме есть наркотики, которые передают с воли. Он достал из трико баночку и кусок бумажки, свернул трубочку, занюхал, а остальное отдал мне: «Это твоя половинка». Под мефом было не так стыдно трахаться, даже приятно было чуть-чуть, когда он вошёл мне в анус, там, где простата, как будто бабочки у меня порхали... Но... он с чего-то вдруг повалил меня на живот и стал целовать мою шею, а потом перевернул на спину и вообще поцеловал в губы... Я до сих пор помню, как он тёрся щетиной об мой подбородок. Во время поцелуя он кончил в мою жопу, встал весь вспотевший, отдышавшись, и сам себе сказал: «Кайф, бля...», закурив сигарету...


— Вот так мы и стали, блядь, с Русланом «любовничками». А я вообще стал почти рабом его сексуальных фантазий: единственное, что он не делал со мной, — это в рот мне не кончал, потому что он целовал меня во время секса в губы. Хотя, ведь странно, он же давал в рот мне, а потом в губы целовал? Странные, блин, понятия у этих зэков, но мужики и правда ко мне чуть лучше относиться начали. Но я не уверен, возможно, мне так казалось, или я сам себя хотел в этом убедить, в том, что поступаю правильно в своих действиях с Русланом. Да и Руслан тоже, как говорят в тюрьме, грел меня: с едой, сигаретами и всем остальным у меня вообще никаких перебоев не было; Руслан потом сказал даже: «Хочешь я тебе телефон намучу нормальный? С интернетом и симкой, хороший, смартфон. Если разрешишь кончить тебе в рот, то отвечаю, подгоню». Я, конечно, не стал препятствовать, с тех пор как меня опустили, я просто плыл по течению и делал вообще всё, что от меня требовали. Но он и правда принёс телефон! Потрёпанный, конечно, но с зарядкой и симкой с балансом. Я сразу позвонил домой узнать, как там родители: отец был в состоянии сильного спиртного опьянения, говорил, что работает так же, но стал выпивать с тех пор, как меня посадили в колонию, а мать вообще начала сходить с ума. У неё был кот, которого она очень любила, так вот: она стала ухаживать за ним как за младенцем, одевать его и даже жопу ему вытирала салфеткой влажной, после того как он срал. Такие вот новости были, да. Но мне уже было похуй на всё: один день сменял другой, а свет сменял ночь, единственное, что меня утешало, это был сон. Я никогда не любил спать, так как в тюрьме, и никогда так не ненавидел просыпаться в реальность. С самого утра мы шли мыть барак, а потом, вечером, я трахался с Русланом. Я боялся потерять его расположение и поддержку, поэтому был очень вежлив с ним. Тем не менее, что-то подсказывало мне, что так долго продолжаться не будет...
И вот в один такой вечер Руслан под кайфом, прежде чем в меня войти, начал целовать мою шею взасос, оставив на ней красные пятна с подтёками. Когда я вернулся в нашу хату, Юра поинтересовался у меня: «Что это у тебя на шее?» Я сразу мямлить ему начал, мол, это Руслан нечаянно меня поцарапал, а Юра говорит: «Да не ври мне! Я вижу, что это засосы! То есть... он что, тоже пи... то есть он целует тебя?» И тут я всё рассказал ему, еле слёзы сдержав, всю историю нашей «любви», так называемой. Юра сразу такой призадумался: «Так, ну ладно, жди, я щас приду. Пиздец ты дебил!» И приходит потом через минуту с Суреном-смотрящим, ему я тоже всё рассказал. «Понятно всё», — говорит он мне, — «С тобой тогда потом разберёмся». И пошёл в камеру, где Руслан со своими жил. Через минуту слышим крики в коридоре: Сурен приказал всем мужикам с моей бывшей хаты во главе с Дедом отвести Руслана в комнату, где мы ебались, то есть... где петухов ебут, и опускать его там по полной, «как козу ебаную, чтоб кровью потом срал, гомосек». Мол, это их сокамерник, и пусть они его теперь и наказывают, раз это их косяк, что они полоскались с ним: они взяли с собой колонку с флешкой, включили там «Сектор Газа» и начали с ним что-то делать, судя по его сдавленным воплям. «Заткнись, сука!» — орали они, когда его насиловали и били, и играла песня «Сектора Газа» про бомжа. Уже потом, часов в десять, они его к нам в петушатник затолкали, всего избитого, с кругами под вспухшими красными глазами, и он шёл, хромая, к дальней от нас шконке, чтобы перевести дыхание, держась за голову. Он не спал всю ночь, глядел то на меня, то на стену, то на меня. На следующие сутки он уже с пожитками к нам переехал и стал на Юрца работать. На меня он смотрел так, будто хочет убить в прямом смысле, я его очень боялся, и сказал Юре об этом, но Юра удостоверил, что такого не случится. В тот же день меня вызвали в оперчасть для разговора: они всё узнали от стукачей, что произошло, и предложили мне пойти на СВО, мотивируя тем, что меня может ожидать физическая расправа. Мне было страшно, поэтому я и послушал их совета; меня перевели в другой барак, подальше от Руслана, а потом уже за мной из военкомата приехали...


Конечно, я был в шоке от всего произошедшего, даже когда в часть приехал; нас, новобранцев, обучали основам стрелкового боя и тактическим приёмам. Мне было настолько на всё насрать, что было безразлично, что со мной будет дальше, хоть даже смерть, после всего пережитого. Я ушёл в себя и начал вспоминать прежние времена: детство, школу, друзей, институт, общагу — так, как будто уже и не видел ничего и никого вокруг себя, кроме своих фантазий. И вот в один такой момент, стреляя по мишени и вспоминая свою девушку, я отвлёкся и приставил приклад автомата не к плечу, а чуть ниже глаза, и дал беспорядочную очередь. Меня снесло отдачей, и я упал на землю; подбежал майор и начал меня материть: «Ты чё творишь, обезьяна, блядь? Да какого же хуя мне сюда детей присылают! Ты же, блядь, только мешаться будешь, тебя в первом бою захуячат же!!!» Ну и так далее, в общем-то: он скорее обращался не ко мне, а к какому-то невидимому начальству, которое «присылает детей». А я сидел и держался за голову от боли после удара прикладом. Майор был чем-то похож манерой речи и голосом на Владимира Жириновского, даже и внешне был похож. Наоравшись, он спросил у меня: «Ты вообще в этой жизни хоть что-то делать умеешь?! Сколько тебе лет! У тебя даже усов не растёт! Моль!» Я ему говорю: «Я умею водить машину... Отец как-то хотел перевозками заняться и сказал, чтоб я права себе делал на B и C». «Э-э-э-х, блядь! Ну хорошо... Пиздуй в медчасть, а потом на склад тебя отправлю к снабженцам, будем консервы возить».
Ну, вот собственно и всё. Я тут не очень давно, но уже всё равно получаю зарплату, как все военные, перевожу деньги домой отцу с матерью на карточку, чтоб прощения вымолить. Писал своей девушке бывшей в ВКонтакте, но она заблокировала меня и не стала мне отвечать. Зато откуда-то Руслан ко мне в друзья добавился: пишет мне, мол, «как дела, как ты, давай встретимся». Я ответил ему, что всё хорошо, а потом тоже его заблокировал и страницу закрыл. Вот так-то, блин!


Барский купец: "Чувство, которое меня охватывает, когда я смотрю на запад."


— Всё это пиздец, конечно. Я вообще думал, когда по телеку про СВО сказали, что Россия как по маслу в Украину войдёт — просто как хуй в жопу гребню. Думал, они даже сопротивляться не будут: сдадут Киев, подпишут нужные бумажки, и всё нахуй. Соловьёв тоже так говорил, и мы все в лагере были уверены, что они даже быкануть в ответ не посмеют. Но это, по ходу, им Америка приказала сопротивляться. Они же первые на нас напали вообще — НАТО ебаное, бля... И лаборатории там у них секретные: в телеграме писали, что из пленных мутантов делали, что у них свиньи чипированные были, которых они до войны в Россию продавали, чтобы те информацию собирали и в Пентагон в ебаный передавали. Хуй там в жопу, бля, Володя сразу их раскусил, пидорасов, потому что Америка всегда на нас напасть хотела. Они черти там все и пидоры поголовно, через Россию их Бог наказывает. Вы же знаете, что у них там масоны вообще всем правят? Коронавирус — это они пустили, чтобы население сократить, планета ведь перенаселяется. И музыка у них такая, что людей зомбирует — все эти «Битлз», рок ебаный, по Рен-ТВ говорили. Через программу Даллеса наша молодёжь тупеет и в педиков превращается, через интернет этот дебильный. Правильно, что мы Ютуб запретили, чтоб петушня оттуда не лезла к нам в страну. При СССР такой хуйни вообще не было, чтоб гомосеки были, блядь. Мне отец говорил: «Мы тогда вообще не знали ничего, кто такие геи, знали только то, что на зоне петухов ебут мужики, и всё». Америку вообще, суку, разъебать нужно и всех педиков ебаных патлатых в армию сдать. Кстати, я вообще считаю, что нужно опять два года в армии служить: за год ничему не научишься там. Если б до сих пор по два года служили, мы б, нахуй, Киев за сутки захватили. Это всё Медведев ебаный виноват, потому что он не служил нихуя. Ну, типа, ещё говорят, дедовщина была... Ну а как же? Это же для пользы всё, чтоб характер у молодёжи закалять. Недаром говорят, что армия — это школа жизни. Я считаю, что если пацан не хочет служить, то он пидор, скорее всего — его обоссать нужно, а потом в армию сдать, чтоб как все остальные был. Любой мужик должен как все быть, в армии как раз и учат этому, чтоб не выёбывался никто, какой он особенный, блядь.


Сам я в тульской 106-й ВДД служил, в 2005-м забрали. Как попал туда, сразу, конечно, ебать, деды проверять нас начали — какие мы по жизни. Я сразу решил скентоваться с ними, чтобы меня не пиздили. У нас типа группировка там небольшая была, «шутники» мы были, я и ещё человек десять пацанов правильных — вот мы и держали там всех. В основном напрягали чисто, носки постирать с труханами заставляли либо просто чмырили для забавы, например, пердёж нюхать заставляли в противогазе без фильтра. Иногда мелочь забирали у лохов всяких. Ну так вот, был у нас там дурачок один, Ваня Щеглов, из деревни какой-то, такой наивный и безотказный, просто жесть — трактористом работал. Парень неплохой был, но тупой до усрачки: стирал носки всей роте и говно чистил каждый день, чтобы не били. Но его всё равно били, потому что он вымораживал всех. Однажды у него спросили, не пидор ли он, и сказали: «Давай ты нам очко покажешь, а мы разберёмся по структуре дырки, ебался ты в жопу или нет». Он взял и показал нам жопу, ебе́нь, бля. Так он и похоронил себя, нахуй. Дня через три мы поехали на стрельбище, всей ротой, в поле, и ночевали в палатках. Была там у нас палатка маленькая, каптёрочка, где всякая хуйня хранилась, и вечером от скуки мы решили опять подзаебать его, чтоб поразвлечься. Был у меня братан в армейке, Джек погоняло у него, здоровый такой... Короче, мы этого дурачка в палатку привели и начали шутить над ним, просто сидим и пиздим, ржём. Джек взял лопатку маленькую и стал ямку копать, сидит такой, копает потихоньку. Выкопал полметра где-то и говорит: «А ты знаешь, Ваня, мы тебе яму эту роем? Мы убьём сейчас тебя, и никто не узнает, куда ты пропал». У Вани, когда он услышал это, лицо просто побелело. А Джек продолжает в шутку: «Давай, Ваня, если ты нам минет сделаешь, мы тебя в живых оставим». Ваня подумал секунд пятнадцать, потом подсел поближе к Джеку, расстегнул ему ремень и стал отсасывать хуй. Через минуты три Джек ему прямо в рот кончил. Потом он мне так же соснул. И всё, нахуй, стал Ваня вафлёром, всей роте хуй теперь сосал, кто его просил. А потом однажды, перед отбоем, Джек решил его в жопу выебать в туалете, когда мы уже в часть вернулись. Ваня, конечно, не сопротивлялся уже, после того как ему вся рота на клыка дала. Да только вот беда случилась потом: на следующее утро его повешенным нашли. Наверное, не смог такого позора стерпеть пацанёнок. Джек, конечно, в ахуе был, но никто его не выдал, офицеры вообще молчать приказали нам всем, мол, мы вообще не знаем ничего. Потом мать этого Вани в часть приехала труп забирать, рыдала просто ужас. Джек, когда увидел её такую, покраснел от стыда. Вот так вот, блядь. Зато урок остальным был всем, чтоб «тройниками» по жизни не были. Либо ты как пацан человеческий двигаешься, либо тебя в очко как овцу ебут, нахуй.


Часто вопрос ещё такой поступает от молодёжи к нам, к арестантам: зачем вы в сраку ебётесь? Отвечу обстоятельно, бля. Во-первых, не ебёмся, а ебём — ебутся только бабы и пидорасы. Во-вторых, мы на воле так же жён своих и баб ебём, тут то же самое. По понятиям, гомосек — это только тот, кого ебут, а тот, кто ебёт — тот считается мужик. То есть не мужик мужика ебёт здесь, а мужик — пидораса. Этим и отличается наша страна от Европы, потому что у них там по любви всё, петушатник чисто ебаный, в натуре. Петухам ведь тоже надо свою дырку горбатую в кого-то разрядить, вот они и ебут собратьев своих по масти, так же как и геи эти ебаные в жопу друг друга поперёменке долбят в Европе петушиной. Вот до чего демократия их сраная довела, что у них петушатина норма теперь считается. Нет у них руки жёсткой, как у нас Владимир Владимирович, чтоб они, пидорасы, узнали, нахуя им жопа...


Барский купец: "Отцы и дети."


— ...Поехал сюда, короче, чтоб сыну за учёбу платить, он такой опездал у меня — два года проучился в институте, бросил, дурак. (Сплёвывает.) А теперь опять туда же на первый курс поступил, после того как я наорал на него, на падлу, чтоб учился, блядь. Не хочу, чтобы таким, как я, стал — я из 51 года своего 17 лет отбыл по лагерям, да ещё и пил, курил и кололся по 10 раз на день в его возрасте, здоровье не то теперь, мусора все почки отбили, пидорасы, операцию делал недавно вот ещё на поджелудочную, денег вообще дома нет... Молодой когда был, считал, что с рук сойдёт всё мне. (Кусая губы, досадно опускает голову, закуривает.) Имелась у нас банда своя пацанов, при Ельцине ещё (показывает рукой с сигаретой между пальцами куда-то неопределённо вдаль, словно там, вдали, времена «при Ельцине»), весь район держали, наркоту продавали, оружие, на деньги ставили людей, чтоб мы не пиздили их, а потом мы сами на ханку сели. Когда были бабки у нас, мы мусорам постоянно заряжали, чтоб они нас не садили, а когда вся братва колоться начала, то мы уже даже из дома вещи тащить начали. Кто-то из своих же сучнул на меня, когда менты прессовать начали потихоньку — семёру дали мне по совокупности статей... (Немного молчит, продолжает дальше рассказ.) Это дело пятое, я бы и сейчас отсидел пошёл, но сейчас зоны все мусорские уже, вон... на двоечке (ИК-2), когда брат последний раз отбывал там, он рассказывал, что там даже пидорасам по 250 рублей мусора скидываться заставляют, на чай и на курево... да и пидорасами их назвать запрещено, потому что он форшмак только. Его не ебал никто ни разу! (Слегка вскрикивает хриплым, пропитым, прокуренным голосом, размахивая сигаретой, когда произносит последнюю фразу.) Если мусора поймают кого за этим делом, если ебёт кто петуха, то сроку накинут, либо стучать заставят, а в лучшем случае — в БУР посадят на полгода. А вот когда я сидел, ну... когда Путин только президентом стал, в двухтысячном... мы вообще пидорасов раком просто ставили (опять вскрикивает, вспоминая про то, как «раком пидорасов ставили»), даже игра у нас была такая: ставили петуха раком, он раздвигал булки, и мы из рогатки самодельной в очко ему стреляли под ставки на чай и сигареты, и пидор так хоть два часа стоять мог: каждый делает ставку, допустим, три сигареты, и вся компания стрелять начинает, тот, кто попадёт пидору в очко таким образом, чтоб шарик не вывалился, тот забирает весь кон. Играли в карты, кололись, пили, чифирили — да всё что хочешь делали, потому что мусора тогда поголовно все взятки брали в те годы (произносит с интонацией, словно выводя истину). Да и людей много там узнал хороших. Допустим, вот Петровночка, медсестра — такая женщина хорошая, святая: запиздят, например, мужика мусора в кабинете, переломают рёбра, кинут его в изолятор — она придёт, осмотрит его, и в больничку его направит, чтоб отдышался там, потому что мусора тоже её уважали — у ней сын в Чечне погиб. Или... даже вот, лекарства за свои деньги даже покупала, когда кому надо если что было, вместо того чтоб домой тащить, как остальные делали — порой, вообще, нахуй, даже нафтизина с парацетамолом не было, если кто на промзоне застынет и с температурой сляжет: начальники это вообще за болезнь не считали. А она приносила из дома это всё для нас! И юморок тоже был у неё, ругала нас за то, что мы пидоров драли, говорила нам: «Я вам писюны горчицей понамажу, чтоб не совали куда не надо их!» Ну и всё в таком духе, нахуй. Да и пидоров тоже она не обижала невниманием: мазала жопы им мазью, если кто раздолбит сильно, либо в больничку опять же их прятала от нас...
 Мусора бывших спортсменов-бандитов дёргали в послесудебный отдел — был такой негласный орган в лагерях тогда, чтобы пытать и показания выбивать, либо узнать, где у кого они на воле бабло прячут, которое в 90-е награблено было, могли так хоть сутки держать. Когда пацаны оттуда выходили, они от злости из-за беспомощности и униженного положения на петухов со шнырями срывались, как обычно в жизни, на тех, кто ниже и слабее: пиздили их до полусмерти, либо ебали всеми доступными способами во все дыхательно-пихательные отверстия, даже тех, кто помладше, ребят-крепышей, приглашали в таких развлечениях поучаствовать: «Чё, пацаны, въехать кому-нибудь хотите?» И вот так обычно и переводился кто-то из шнырей в пидорасы, даже мужиков некоторых ебали. Менты всё это знали, конечно, но не вмешивались, потому что им это на руку было: так легче власть держать в лагере, когда все ненавидят друг друга. Да и сами они тоже не против кого-нибудь поебать были, если бы не честь мундира, то они и сами бы в петушатник на огонёк заглядывали: был у нас один опер такой, лейтенант, он, когда начальства рядом не было, вызывал к себе педераста посимпатичнее из молодых, и ебал всю ночь... А потом, когда его застукали за этим делом, его в звании до капитана повысили и в другую колонию перевели, чтоб скандал замять... (Слегка морщит лоб, хмурит брови, словно слегка оправдывая такой порядок вещей.) Кто-то в этой жизни всегда под кем-то ходить должен... (Замолкает на несколько секунд, словно что-то вспоминая.) Но лично я петухов вообще ни разу не ебал: у нас байка во дворе ходила, типа легенда, у шпаны нашей, её дядь Саня рассказывал, который ещё при Сталине первый раз сел... Ну такой матёрый мужик был, лет, наверно, 30 отсиженных, мы уважали все его, за то что учил нас понятиям. Ну так вот: сидел он как-то в Сибири в лагере, под Красноярском, по 209-й (прим.: за тунеядство), и был у них там паренёк один молодой, тоже по той же статье, но он, типа, из интеллигентов был каких-то красноярских, принципиально не работал, потому что верующий был... Н-у-у-у, э-э-э, блядь, не знаю, как это называется правильно, не учился в институтах я... короче, блядь, не православный, а баптист какой-то что ли, такой, блядь, искренний верующий пацан, сам себе на уме. Он против советской власти был, но семья у него заряженная сама: они на электростанции в Красноярске какие-то начальники большие были, и в партии сами состояли, поэтому ему скощуху такую сделали — год ему дали только за тунеядство. И когда он в лагерь попал, он там тоже продолжал тем же заниматься, что на воле, мужиков агитировал за веру и против коммунистов бочку катил, за это в ШИЗО его сажали, пиздить боялись его из-за связей семейных, чтоб самих потом не посадили... Ладно, блядь, короче смысл вот в чём: он с блатными бухими закусился за то, что они над пидорасом издевались, а когда они его бить начали, то он в ответку дал — за это его скрутили и по бесу решили всей компанией его выебать, по кругу пустить его. И вот когда они шароёбили его, он их проклял, короче... (Прималкивает с гримасой мистического ужаса.) Ну, блядь, сказал что-то такое нечеловеческим голосом вообще, и всё... А потом, нахуй, он БЕРЕМЕНЕТЬ начал! Пузо росло и росло у него, что уже через пять месяцев у него прям как у барышни в положении брюхо стало — его мусора вообще в отдельную камеру посадили, и даже на работу водить его перестали лес резать, чтобы не видел никто его. Но его и так уже и не видел никто больше, даже родители: приехали в лагерь на свидание с ним, но менты им говорили, что сбежал в тайгу он к секте своей... напиздели, короче, им нахуй: сплетня такая ходила, что его куда-то в лабораторию сдали в КГБ, типа, засекретили его, чтоб не знал никто о случившемся. Ну а те, кто ебал его, они потом, когда он пропал, передохли все в несчастных случаях, пидоры: одному брюхо бензопилой нечаянно распороли, когда дерево пилили на промке, другого в драке зарезали, третий в больнице сдох, после того как шары себе в хуй загнал: инфекция пошла, а двое других от туберкулёза слегли...


Ну, блядь, я не знаю: я рассказывал сколько раз её мужикам, историю эту, они говорят, это выдумка всё, но я до сих пор верю, с детства ещё, в историю эту, поэтому не ебал никого на зонах...


Кстати, блядь, вот когда сидел тогда на двоечке, ну... где Петровна была, там батюшка у нас был — церковь там стояла, Николая Угодника что ли, тока он наоборот был, этот батюшка: в молодости он хиппи был, ну эти... блядь, как в Америке, тоже против советской власти, патлы носил длинные, и по дуркам его таскали без конца, а в девяностые он бросил всю эту хуйню, крестился в православие, и батюшкой стал, блядь. Ну, божественным стал, в общем, нахуй. И вот, блядь, он тоже в лагере, как Петровна, благодетельствовал на свои бабки: мужики в нём души не чаяли, знали, что он не стучит ни на кого и любили его как отца родного, да и он со всеми нами общался, говорил, что у него предки немцы поволжские были, и их Сталин ёбаный в Сибирь за это сослал всей семьей, поэтому он так коммунистов ненавидел... (Начинает улыбаться уголками рта, что-то вспоминая.) Бывало, мужики на исповеди на листок тетрадный понапишут, про то, что петухов ебали, он прочтёт, разорвёт листок, ну такой, короче... серьёзно так, поначалу перекрестит, благословит, а потом возьмёт кисточку из тазика с водой свячёной, да так даст по ебалу ей мужику! И как выдаст такой, чтоб вся церковь слышала: «Смотри, Бог накажет тебя, доиграешься ты... прелюбодей несчастный!» А мы чуть ли не падаем со смеху, и батюшка тоже улыбается глазами своими добрыми. «Искушение сильное у него, отче! Давайте мы на него тоже епитимию наложим, по-своему... чтобы и с ним кто-нибудь согрешил!» — кто-то громко сказал из мужиков ему. А у петухов отдельный угол в церкви был, петушиный, где у них свои иконы стояли все, и крестики с посудой у батюшки для них отдельные были: крестик такой специальный был, для пидорасов, с ручкой длинной сзади приделанной, метра полтора, как у лопаты совковой... чтоб пидор к батюшке близко не подходил, когда крестик целует... а звали его отец Евгений, батюшку этого, и фамилия у него тоже какая-то немецкая была даже... (Смотрит вниз, задумавшись.) Да-а-а, неоднозначная штука эта религия. Я вот верю в Бога, как и все остальные, но не божественный, как-то нет времени на всё это, молитвы не знаю никакие, я всё больше о детях думаю своих: у меня их четверо от жён разных, всех кормить-учить надо... Вот, нахуй, племянник мой тоже на СВО поехал, Толян, он здоровый такой, блядь, вот он божественный был — в церковь ходил на службу, нахуй, каждые выходные... Сидел он: мусора его поймали, хотели шесть миллионов на него повесить, поэтому и поехал на войну. Ну он красава, он даже с медалью домой вернулся, за ранение дали и за то, что 34 хохла убил. И, короче, когда приехал, его братулик пригласил на крестины в кумовья. Сходили они в церковь, покрестили малого, а потом гулянку устроили с братвой: взяли метадона цыганского, купили водки, пожарили шашлык, выпили, укололись... а потом у них на хате в следующее утро три трупа обнаружили. Царство небесное Толяну. (Плюет под ноги.)




— Молодёжь не хочет совсем на чужих ошибках учиться — говори, не говори, всё равно, пока не вхуевертится, не поймёт ничего в жизни. Друган мой, Василий, тоже сыночка воспитывает, ебать его в рот, совсем от рук отбился, не знаем, что и думать про него, ну совсем на нас не похож, не в нашу породу. Вот он, Вася, он вообще у нас на районе императором был: спортсмен, боксёр, борец, штангист — у него бицепс, как нога у меня был в двухтысячные. Начинал с нами мутить, потом сам стал на рэкете подыматься со спортиками, поднялись: скупку оборудовали и кафе с братвой открыли, пока я на зоне сидел. Ну он вообще уникальный парень был, которого у нас все знали и уважали, как дон Корлеоне, типа, из «Крёстного отца», потому что он общительный был очень и людей к себе располагал. Женился на модели-красотке, сына ему родила, а когда крестили мы его все, Димку-сына, он на крестинах тёщу свою выебал, тоже красоточку, тоже та ещё цаца, до сих пор хороша — соблазнила его. Ещё и в жопу даже дала, сама туда поебать попросила, а потом хуй после жопы в рот взяла, прикинь? Но у него головняк какой-то был: он почему-то самым умным человеком себя в мире считал по непонятным нам причинам: я вот как-то просто на все вещи смотрел, а он чего-то большего хотел — был одержим спортом, настолько, что даже кентам всем фотки свои дарил, на которых он в качалке мышцы показывает, и даже мне, нахуй, на лагерь вместе с гревом в посылке свои фотки присылал, как он позирует. Когда у него сынок родился, он вовсю в него ушёл, мечтал, чтоб его сын мастером спорта по дзюдо стал и в политику пошёл потом, как Володя Владимирович, нахуй, а ещё он почему-то всех этих ненавидел, ну, этих, блядь... (Немного заикается, щёлкает пальцами, пытаясь вспомнить правильное определение) Во, вспомнил, субкультуру всякую. Помнишь, раньше ферзи были такие — панки, рокеры, металлисты — ну, такие, в куртках кожаных, волосы длинные, и «Металлику» слушали — вот он вообще декласснул их. Даже бывало, идём с ним просто, увидим таких, подходим пошугать-поприкалываться, я такой говорю им шутя, мол, вас постричь надо, пацаны, а он с ходу такой: «Я вам сейчас в рот кончу, нахуй!» И так далее: он всегда с ними так общался, говорил, что в рот хочет дать или в жопу выебать. Я ему так намекаю, ну успокойся, ладно, а его ещё больше злило это — заставлял пацанов таких отжиматься тридцать раз при нём в упоре лёжа. Днём как-то шли с ним за памперсами для сына его — сидит опять эта нечисть на лавочке, пиво пьёт, он же, как всегда, подходит: «Упор лёжа принять», а ему в ответ: «Иди нахуй, тупой бык». Так он того вальта взял и через себя по-борцовски, и об асфальт — хуяк! Сотряс мозга, нахуй! Ну и всё, пиздец, прогнали мы их, идём домой, а он уже план кубатурит в голове: говорит, «буду таких пидоров по улице ловить и заставлять спортом заниматься». И правда: они с братвой на тачке стали ездить, пихать таких в багажник, отвозили в качалку, брили патлы налысо машинкой и заставляли со штангой заниматься, особенно приседать с ней, чтоб жопу качать. А приседать тяжело очень: потом пацанчики-дрыщи эти как дцпшники после тренировки ходили, а того борзого, который нахуй Васю послал, он заставил булки ему целовать при всей братве...
Сынок его, когда в школу пошёл, все ахнули там, говорили все — очень способный паренёк: и петь умеет, и рисовать, и кроме пятёрок вообще никаких оценок не получается, только вот по физкультуре у него плохо было, немного скелет был ниже пояса искривлён — Василий ему освобождение сделал и к себе в спортзал водить начал, чтоб вместе с ним упражнениями занимался. «Ты должен постоять за себя уметь, сынок», — говорил он ему. Но пацан особо интереса не питал к спорту, сам себе на уме был, одинокий такой, но умный очень, а когда ему 14 исполнилось, он совсем в себя ушёл, после того как родители у него развелись — Вася за свою жизнь больше 200 тёлок переебал, и даже после свадьбы он всё равно ходил налево, считая, что это его само собой разумеющееся дело для такого авторитетного мужика, как он. Ну так вот, Вася заметил, что его сын как будто втихаря ненавидит, хотя он никогда не обижал его, ни словом, ни силой, и даже руку на него в жизни не поднял, хоть и избил, наверно, несколько сотен человек. Как-то раз он позвонил сыну и поинтересовался, почему тот перестал заниматься, сын ответил ему, что не видит в этом смысла и у него совсем другое призвание: он был талантливым художником, много раз выигрывал конкурсы по рисованию. Вася спросил у него: «А как же ты в армию идти собираешься? Тебе к армии готовиться нужно». На этом моменте и закусились они, спорили целый час, и когда у обоих закончились аргументы, Димон сказал Васе, чтоб тот какой-то фильм про слона посмотрел, типа, в нём заключен ответ, почему тот в армию идти не хочет нихуя. Да и вообще, не ладили они больше нихуя, с тех пор как 14 Диману исполнилось, как будто и говорить не о чём стало в этой жизни им. «Всё какие-то книжки дурацкие пошли у него, — говорил Вася, — Забил себе голову ими. Да ещё и мне подсовывает, мол, почитай возьми. А я и не знаю, о чём говорить с ним вообще». «Хочешь, я тебе хорошее что-нибудь расскажу, — говорит Василий ему, — Как я отжимаюсь, например. Или видео на телефоне покажу, где я штангу жму. Давай, я сейчас отожмусь при тебе 70 раз, хочешь?» А сын только смеялся в ответ с этих слов. А когда Димону 17 исполнилось, он вообще из дома сбежал, нашёл себе подружку по интернету на 4 года старше в Екатеринбурге и переехал жить к ней. Вася тогда чуть с ума не сошёл — пить начал горькую и плакать втихаря: как-то я зашёл к нему в гости, чтоб дух ему поддержать, а тот сидит за столом с бутылкой водки напротив, рукой голову уперев, и глаза влажные у него. «Прислал я ему фоток своих из качалки, сыну, а он мне в ответ свои прислал, где у него волосы длинные, да ещё и в розовый цвет покрашены. И подружка ж такая у него», — говорил он мне, и слёзы его капали в рюмку с водкой. «Да ладно тебе, бля, — сказал я ему, — Они сейчас все такие молодёжь, не то что наше поколение. Пацан твой, каким бы он ни был, головастый очень, нехуевый, такие, как он, везде нужны в жизни». А Вася сидит, обхватив шею руками и куда-то в пустоту смотрит. «Да у него волосы длинные. Я боюсь... как бы его в рот не выебал никто. Я всю ночь не спал сегодня, думал о том, берёт ли он у кого-нибудь хуй в рот, или нет...» Меня это совсем разозлило, нахуй, как можно так вообще на сына говорить? И чтоб обратить всё в шутку, ответил Васе: «Блядь, да что это за хуйня у тебя за гейская, приятель? Сколько лет тебя знаю, только и слышу: то в жопу, то в рот. Ты, может, сам, браток, голубых кровей, а?» Ну и засмеялся, так, по-дружески. А тот, Вася, он взгляд свой заплаканный поднял и в глаза мне посмотрел, словно сказать что-то глазами хочет — да чтоб провалиться мне от этого взгляда. Батюшка наш, отец Евгений, рассказывал тоже про такой взгляд, когда к нему на исповедь люди приходили, ещё когда он до лагеря служил: «Как будто человек понял, что обманывал себя долгие годы в чём-то очень для него важном, и вся жизнь прошла мимо из-за самообмана, а когда человек это осознал, то понял неисправимость и тяжесть всей лжи, которой он себя отравил». Я по-быстрому попрощался с Васей и бегом домой к жене: по дороге вспоминал батюшкины слова, а также книжку одну, которую в лагере читал — «Братья Карамазовы».
Там был персонаж такой, бля, отец Зосима, вот он тоже учил, что, мол, «главное — себе не лгите». Вот так вот, век живи, век учись...




— Есть у нас в отряде мужик такой, Шапянин фамилия у него, ну, даже не мужик, а пацан ещё — лет под сорок ему: тоже конкретно жизнь его потрепала. Сам он из города В. из-под Луганска, шахтёром в шахте работал, до того как хохлы по ним стрелять начали. У него дом был в частном секторе, со двором своим, ну, как в деревне, блядь, а жил он с тёщей, женой и сыном малолетним. Их хохлы поубивали всех во время артобстрела: тёща срать пошла в сортир во двор, и когда села на корточки, им по хате снарядом уебало, и под тёщей — а она здоровенная такая баба была, килограмм сто пятьдесят, два инсульта перенесла — под ней доски треснули из-за взрывной волны, и она в говно провалилась. Начала орать такая: «Тону! Ай-ай-ай! Доча! Неси мене́ глыбу, або я захлебнусь тутока!» Дочка схватила какие-то оглобли, и бабе этой конец подала, чтоб из говна вытащить, и давай тоже кричать: «Сынок, поможи!» А сама она, дочка эта, как дюймовка была, худая такая, как девочка, а сын только в садик ещё ходил. И вот они, как в той песне про мак: тянут-потянут, вытянуть не могут, только по земле ногами елозят, а бросать тоже нельзя человека вот так близкого. Так и получилось, нахуй, что втроём в параше утонули: бабка за собой их на дно в парашу утащила, в говно с ссаками. Шапянину даже пожарных пришлось вызывать, чтоб три трупа из ямы выгребной вытащить — с тех пор он хохлов ебучих насмерть ненавидит, да ещё и пьёт, как скот, от горя от такого. Как тут не сочувствовать ему? Жил человек, работал, пришёл домой из шахты, а тут такая смерть нелепая, да ещё и война началась, всё забрали у него, что дорого ему было, да ещё и автомат в руки пришлось брать — а ему от жизни вообще ничего не надо было, только работать, кабанчиков держать и детей делать, как и всем нам, нахуй. Да ещё и спасся он чудом потом, тоже та ещё история. Жил у них карлик в деревне, с которого они смеялись все, потому что он на велосипеде ездил и лук самодельный за спиной возил — лук, в смысле, древнее стрелковое оружие которое: он рассказывал, как они, бывало, идут с молодёжью, увидят карлика на велосипеде на детском, и давай ему кричать: «Мы сейчас обоссым тебя, сука! Ехай нахуй отсюда, урод!» А карлик этот, оказывается, лучной стрельбой дома занимался, как на Олимпийских играх: сделал себе мишени и хуярил по ним из лука. Ну так вот, идёт Шапянин по селу, весь горем убитый, а в село уже хохлы зашли, ходят, с автомата стреляют по всему, что видят, и идут по дороге три хохла навстречу Шапянину, увидели его и стволы на него поднимать начали: только приподняли — хуяк, три стрелы им в ёбла! Это карлик этот ебучий, оказывается, на чердак залез в дом высокий рядом и хохлов выслеживал. С тех пор его не только нахуй посылать перестали, но даже прозвище уважительное дали — Рейнджер, даже шляпу ему подарили, как у ковбоя. Ходят слухи, что он сейчас тоже на СВО, но работает чисто в одиночку: сделал себе костюм специальный с крюками, чтоб залазить везде повыше на деревья, и укропов из лука ебошит...
Так вот, этот Шапянин пиздец как хохлов не любит! То есть которые на стороне ВСУ воюют, ведь он и сам-то ещё та хохлина, еле научили его по-русски чисто говорить: бывало, как начнёт на своём суржике за бутылкой истории свои рассказывать шахтёрские, а мы аж на землю падаем от его выговора хохляцкого. Ещё и словечко у него было ебучее такое, «нагат», чисто луганское какое-то местное, он его произносил так, как будто у него язык как у змеи, у гадюки, из пасти вылазит туда-обратно за полсекунды, когда она ползёт и языком щупает местность. Но солдат он оперативный, конечно, базара тут нет, даже чрезмерно, иногда даже успокаивать его приходилось: как-то раз он в одиночку взвод хохлов в плен взял, просто обошёл их с тыла, да и всё, и гранату им бросил в магазин, где они укрепились — с чёрного хода аварийного зашёл. Мы их на обмен решили оставить, а он своё: «Нет, убью их и всё, нахуй! Ещё и обоссу суку каждую, и кончи на них надрочу». Вот так мы бухали сидели потом после боя, а он опять завёлся, что их грохнуть хочет. Мы, разумеется, молчим, а он не уймётся никак: лирики пацан закинулся. Берёт он, такой, автомат и до хохлов этих ебучих пошёл: «Ну, суки, пидорасы ебаные, пизда вам!» — и в колодец водопроводный их загнал. Взял канистру с бензином, облил их и нассал сверху, ещё и надрочить на них хотел, только вот оттащили мы его. «Да не трогай ты!» — говорим ему, а он уже на нас попёр. Но мы сразу поняли, что он бензин с соляркой перепутал, понимаешь? Запах-то разный у них. Кидает он спичку в колодец, и там не загорелся никто, а он уже красный от злости и синьки: «Я их эргэдэшками сейчас уёбков закидаю!» Тут пацан один, дагестанец, соображает, и нам шёпотом: «Вы, пацаны, хохлов разденьте, выпустите, трупов туда в яму положите, а я его отвлеку, накройте люком, а когда я приду, я туда сам за него гранаты кину». Ну мы, конечно, так и сделали, естественно, когда он Шапянина за гранатами повёл, достали из ямы хохлов, раздели их догола и сказали им: «А ну нахуй отсюда!» И очередь по земле им вслед дали, чтоб они бежали быстрее. В яму трупов накидали, кинули крышку, и когда Расул с Шапяниным пришёл, мы ему говорим: «Давай, братан, за тебя грех на душу возьмём, мы сами знаем, что этих пидорасов убивать надо, они, когда наших в плен берут, из них плов варят и потом собак им кормят». Он, конечно, согласился, дуракам ведь всегда поддакивать нужно. Взяли мы две гранаты, приоткрыли колодец и туда их: хуяк-хуяк! И побежали подальше — ёбнуло, конечно, знатно, аж люк подлетел вверх сантиметров на тридцать и обратно присел, было чем-то похоже на звук, когда гидроудар по отоплению бьёт — как будто молотком по трубе шлёпнуло. Форшмак, который от покойников остался, мы бензином облили, настоящим уже, чтоб Шапянину душу успокоить, а потом землёй присыпали. Так и получилось: двух зайцев одним махом убили — и Шапянина успокоили, и хохлов ебучих спасли.


Барский купец: «Антиутопия».


— Сам из Ростова-на-Дону я, учился на педагогическом факультете ЮФУ, в 2017 году присоединился к Фонду борьбы с коррупцией, поскольку в повестке этой организации видел альтернативу политическому курсу Владимира Путина и его друзей-олигархов из кооператива «Озеро»... Кроме того, поддерживал Вячеслава Мальцева, рассказывал о нём в институте сокурсникам, о том, что революция в 2017 году наступить должна: за это меня даже один боксёр-наркоман ростовский в коридоре избил и пригрозил в туалете утопить — у него отец депутатом ростовским был, бандитом бывшим, он сказал, что дурачок я, потому что политикой интересуюсь, и если я буду ещё раз против российской власти агитировать, он меня с друзьями-спортсменами в Щепкинском лесу изнасилует, а потом в дурдом в Ковалёвку сдаст. Потом он деньги у меня вымогать начал, ещё и сотрудники полиции угрожать стали, что наркотики мне подкинут за мою позицию гражданскую активную, — пришлось у матери сбережения украсть и за границу бежать, чтобы в тюрьму не сесть, потому что своих не было денег — только год успел проработать учителем...
Поехал в Англию жить, устроился курьером работать, проработал так несколько лет, потому что английский совсем плохо знал. Но однажды, когда привозил заказ, наткнулся на соотечественника — тот по акценту меня узнал. Разговорился я с ним, предприниматель он был, россиянин этот, Чичваркин фамилия у него. Предложил в гости зайти.
Когда я пришёл к нему домой, к Чичваркину, он поинтересовался, как я оказался в Англии. Я откровенно рассказал ему свою историю: рассказал о том, как меня боксёр-мажор наркозависимый изнасиловать хотел, о том, как я на митинги Навального ходил, о том, как ради борьбы с путинским режимом деньги у матери украл — да рассказал вообще всё, даже слезу пустил. Когда я ему это рассказывал, он меня рукой чуть выше колена гладил, чтобы утешить, и в глаза смотрел, чтобы успокоить меня... Под впечатлением от знакомства я ему даже мечту заветную свою рассказал, о том, что писателем хочу стать, как Оруэлл, написать книгу «1984», но только не про Британию, а про Россию, чтобы молодёжи глаза открыть... Чичваркин сказал, что он очень сочувствует мне и что очень любит интеллигентных молодых людей, поэтому предложил зайти к нему в гости через несколько дней, чтобы познакомиться поближе в «интимной обстановке», как он мне объяснил. Я обрадовался его предложению, наивно решив, что он хочет, как меценат, помочь мне в литературных изысканиях, поэтому согласился прийти к нему домой, чтобы обсудить с ним написание моей будущей книги...
Условились мы с ним через четыре дня встретиться — Чичваркин по телефону сказал, чтоб я приготовился предварительно: я опять наивно решил, что он имеет в виду, чтоб я этюды свои книжные принёс — пришлось даже попечатать посидеть... Когда я пришёл к нему домой и принёс свои бумаги с набросками, он предложил мне выпить вина и немного позавтракать — отвёл меня в большую уютную комнату с кожаным диваном, а сам куда-то ушёл, сказав, что вернётся скоро. Я слегка разволновался из-за того, что придётся ему показывать то, что я сочинил, поэтому выпил немного вина, чтоб не нервничать, и, чтоб скоротать время, сам стал читать то, что напечатал. Мой взгляд упал на волнительный фрагмент, где главных героев книги во главе с отрядом повстанцев, захвативших Останкино, спецназ пытается штурмом взять в то время, как они простому народу по Первому каналу фильм «Он вам не Димон» показывают...
Читаю я, сижу такой, и минут через десять Чичваркин заходит: в халате розовом и в сапогах по колено с каблуками на молнии.
— О, а чего это ты не готов до сих пор?
Я немного засмущался, пробормотал что-то невнятное, что-то вроде «не понимаю вас», — на что он ехидно заулыбался, зашевелив усами своими... а потом резким движением развязал пояс халата и вывалил мне свой член волосатый весь! Даже трусов на нём не было!
— Ну давай, иди ко мне. Дверь я всё равно замкнул! — говорит он и сам на меня идёт, и член у него вставать начал.
«Ничего себе! — думал я, — вот что наша, с позволения сказать, оппозиция в эмиграции вытворяет! Вот за что борются отцы так называемой русской либеральной демократии! Недаром у нас в школе учитель по ОБЖ говорил, что мало их таких при Сталине расстреляли, а я ещё спорил с ним, что якобы бесчеловечно было это. Пидорасы!»
Я схватил тяжёлую дубовую табуретку, выбежал на балкон, разбил окно и спрыгнул вниз со второго этажа...
...Пришлось снова собирать пожитки и отправляться в путь — на этот раз в иммиграцию репатриантом, чтобы от сумасшедшего педераста-либертарианца сбежать. Долетел едва до Ростова и домой сразу же бегом к маме — после увиденного я замкнулся в себе так, что даже из комнаты выходить перестал, разве что потребности справить.
— А я тебе говорила! — подъёбывала меня матушка. — Руководству всегда видней, как нам лучше жить в России: если б можно было жить по-твоему, как ты хотел бы, то б и жили так, а раз нет, то и суда нет: значит, невозможно это! — убеждала она меня.
Меня стало тошнить от любых упоминаний деятельности несистемной оппозиции в интернете из-за стойкой ассоциации с гомосексуализмом... Однажды утром я решил раз и навсегда покончить со своим инакомыслием — сгрёб ранее любимые книжки в пакет и отнёс их в мусорный бак. Чтоб не ходить два раза, я решил до любимого ларька с шаурмой пройтись: за долгое время, после того как литературу я выкинул, у меня аппетит разыгрался. Иду я, значит, по тротуару, по Садовой, с опущенной, втянутой в шею головой, сгорбившись, глядя себе под ноги — и вдруг слышу окрик со стороны проезжей части: это был знакомый голос, голос того спортсмена, который меня ненавидел в институте.
— О! Колян, здорова! Ну чё ты, ебать, как ты? Опять всё той же хуйнёй страдаешь, да! — дружелюбно сказал он мне, а я испугался встречи с ним так, что у меня аж сердце в глотке забилось.
Заикаясь, я поздоровался с ним и кратко второпях рассказал ему, что я больше не придерживаюсь тех своих взглядов, которые у меня были в институте, обозвав напоследок всех оппозиционных политиков «пидорами».
— Бля, красава! — похвалил меня он. — Реально рад за тебя, в натуре, за то, что ты нормальным пацаном стал. Слушай, а у тебя сейчас работа есть? — поинтересовался он.
— Нет, — отвечаю ему.
— О, садись в машину, поехали, я знаю место одно недалеко, порешаю сейчас.
И я, повинуясь машинально, сел к нему в «Тойоту».
— А я сейчас в органах работаю, в отделе по наркотикам. Ты это... мефедрона хапануть хочешь? Угощайся, — предложил он, на что я вежливо отказался.
— Бля, ладно, как хочешь, могу отсыпать немного, если надо, — ответил он после того, как вдохнул порошок с руки и положил зиплок обратно в бардачок.
Пока мы с ним ехали, он рассказывал мне о своей работе в полиции: недавно они лабораторию под Ростовом накрыли, в посёлке Рассвет, где мефедрон какие-то студенты варили; говорил, что несколько десятков килограммов прекурсоров изъяли и наркотика несколько килограммов готового.
— Дадим им лет по двадцать, пидорасам, либо на СВО их, на хуй, отправим! Недавно, кстати, закладчика поймали. Отвозили его в Щепкинский лес пиздить, я этой мрази ствол даже в рот засунул, когда она на коленях стояла, чтоб узнать, где они мастер-клады подымают, блядь... А вот и приехали уже. Так, ладно, пошли. Посидишь в приёмной, пока я с их начальником базарить буду. Они у пахана моего недавно интервью брали.
Это была редакция крупной газеты ростовской; в приёмной стояли кресла и столики, на которых последние выпуски газет лежали. Я пролистал бегло несколько газет, пока Вовчик на втором этаже с главным редактором насчёт моей работы договаривался. Пришёл он, к моему удивлению, быстро.
— Так, всё, Колян, я порешал за тебя, пойди теперь ты с ним добазарься, когда тебе на работу удобно выходить, а то, я вижу, ты заёбанный какой-то, отдохни, если надо. Ты пацан грамотный, без ошибок пишешь, поработаешь пока корреспондентом, а потом раскрутишься со временем, — заключил Володя.
Я не знал, как его благодарить, и просто протянул ему руку.
— Спасибо, Вован!
— Да ладно, ничё, хуйня. Ты это, если помощь нужна, мой номер запиши, если кто доёбываться в Ростове будет.


Но я всё равно взял у него номер из вежливости: по крайней мере, этот человек работает в полиции, а в таких структурах всегда какие-нибудь превышения есть из-за того, что этим людям приходится нам порядок обеспечивать, без этого никак: во всяком случае, они намного больше незаконной деятельности предотвращают, чем превышают полномочия, — заключил для себя я.
— Ты это... не ссы, — бросил мне на прощание Вовчик. — Нормально всё. Только хуйнёй не занимайся, — напутствовал он меня, когда садился за руль.4anuWj