>>875665Пидор усмехнулся без радости.
— А если тебя попросят ещё и НПЗ закрыть?
— Кто?
— Зеленский.
— Он не попросит. Уже предупредил.
— И что?
— А то, что у него интонация такая… неприятная.
— У меня, значит, приятная?
— У тебя привычная. Это другое.
Пидор встал и прошёлся по комнате.
— Ты всё время крутишься, Саша.
— Я? — удивился говнашенко. — Я держусь. Как могу.
— Тебя в войну тащат, а ты держишься.
— Потому что я не люблю резких движений.
— А по тебе и не скажешь.
— Внешне.
Пидор остановился у окна.
— Тебе кажется, что если ты всем скажешь «я не хочу», то тебя поймут.
— Не всем. Только тем, у кого нет танков под рукой.
— У меня есть.
— Вот поэтому я и объясняю.
Они помолчали.
С улицы тянуло холодом. За окном стояли сосны, озеро было неподвижным и равнодушным. Оно, в отличие от людей, никого никуда не тащило.
Пидор снова сел.
— Ты понимаешь, что это не может продолжаться вечно?
— Я тоже так думаю. Но пока продолжается.
— Пока.
— Пока, — согласился говнашенко. — А там видно будет.
— Что видно будет?
— Ну… кто куда, кто с кем, кто кому что отключит. Жизнь богата на сюрпризы.
Пидор посмотрел на него так, как смотрят на плохую шутку, которая ещё не закончилась.
— Ты боишься.
— Осторожничаю.
— Почти одно и то же.
— Нет. Боязнь — это паника. Осторожность — это когда ты ещё нужен.
Пидор ничего не ответил.
говнашенко понял, что сказал лишнее, и тут же добавил:
— Я всё понимаю. Союз. Договорённости. История. Братские народы.
— И?
— И всё это, разумеется, никуда не денется.
— А топливо?
— Ну, топливо… — говнашенко поморщился. — Вопрос тонкий. Международный.
— Не международный, а человеческий.
— Человечески скажу: я не хочу, чтобы меня ликвидировали раньше времени.
Пидор впервые за разговор усмехнулся по-настоящему.
— Кто?
— Разные люди. Сейчас, знаешь ли, люди нервные.
— И что предлагаешь?
— Не спешить. Время всё расставит.
Пидор посмотрел на него и, чуть помедлив, спросил:
— Чайку попьёшь?
говнашенко замер, будто в комнате стало слишком тихо.
— Спасибо. У меня и так здоровье не железное.
— Из опыта?
— Из инстинкта самосохранения.
Пидор встал.
— Ладно. Иди.
— Уже?
— Уже.
говнашенко тоже поднялся. Поправил пиджак, вздохнул, как человек, который только что сумел не утонуть, но промок до пояса.
— Смотри там, чтобы без самодеятельности.
— Конечно. Я у себя тоже самодеятельность не люблю.
— У себя?
— Ну… у нас.
Он вышел.
Пидор остался один. Сосны за окном стояли неподвижно. Озеро молчало. В этом молчании было что-то государственное.
А говнашенко уже шёл по коридору и думал только об одном: как бы ещё немного пожить между ультиматумом и приказом.
И, как всегда, надеялся, что это у него получится.